Дом Эльмиры - Вадим Гончаров

– Да, – просто сказала она. – Мне это нужно. Согласитесь ли вы?

«В конце концов, игра уже проиграна, черт с ним. Буду играть по правилам. Пусть это будет настоящий призрак, а что? Хотя бы развлекусь напоследок, потом уже можно смело ложиться в стационар».

– Эльмира… у психотерапии есть четкие требования. Я не могу их нарушать. Допустим, мы могли бы работать здесь, в этом доме есть хороший рабочий кабинет. Предположим, я закрою глаза на тот факт, что вас нет в живых. Я и не такое видел в своей практике, – зачем-то соврал он. Ничего более «не такого» в его практике не было даже рядом. – Но как быть с оплатой? Это важная часть терапии! – Ему казалось, он нашел хорошее обоснование для отказа.

– Очень просто. Я вам заплачу за каждую сессию. Я довольно богата, в чем вы видите проблему? – Она, казалось, не замечала никакой неувязки.

Виктор почувствовал себя в западне. «Дурак, о чем ты думал? Она может пить, топать по полу, скрипеть мебелью, конечно же она может просто оплатить свою терапию. С другой стороны, где она возьмет деньги?»

Она смотрела на него и, как будто, читала мысли.

Виктор раздумывал. «И что, ты будешь супервизировать этот случай? „Здравствуйте, я тут с призраком работаю…“ Хотя, если не говорить про призрака, то это вполне обычный случай. Наверное. Да ты что, серьезно? Хочешь взять ее в работу?» – Виктор нервно забарабанил пальцами по колену: «Ну хорошо. К черту. Почему нет?» Он понятия не имел, как правильно сходить с ума, но загадка происходящего манила его. Он не хотел себе в этом признаваться, но внутри допускал мысль о том, что призрак может быть и настоящим. Поэтому решился:

– Хорошо. Это подходит. Предлагаю встречаться каждый день на один час. Вас это устраивает?

– Устраивает. Только не день, а ночь. Днем я почему-то совсем не могу собраться – я вся сонная и не могу даже толком двигаться. И еще… днем меня не видно.

«У с ума сойти…» – только и подумал Виктор.

– Убийца, – продолжал он, – всегда в момент преступления бывает болен. Он подчиняется не разуму, а какому-то болезненному наваждению, и именно потому почти неизбежно оставляет след.

Ф. М. Достоевский «Преступление и наказание»

Они прошли в кабинет, где расположились в креслах слегка под углом друг к другу. Виктор хотел зажечь торшер, но Эльмира жестом его остановила:

– Если вы не против, я бы предпочла естественное освещение.

Естественное освещение представляло собой сумрак: кусты за окном отбрасывали лунные блики на потолок кабинета, и в этом тусклом свете привыкшие к темноте глаза Виктора едва различали собеседницу.

– Хорошо. Тогда начнем. Расскажите о себе, все, что посчитаете нужным.

Эльмира задумалась, но ненадолго:

– Я прожила здесь довольно большую часть своей жизни. Замуж вышла рано, брак был разумным решением. Муж обеспечивал стабильность, я – порядок. Любви не было, но она и не требовалась. У нас был сын – Филип. Я не занималась им постоянно. Считала и считаю, что избыточная вовлеченность портит детей. Он вырос самостоятельным, получил образование, живет своей жизнью. Я выполнила свою часть.

Она как-то рассеяно посмотрела в сторону, помолчала и продолжила:

– Когда Филип повзрослел, наши встречи стали редкими. Это не было конфликтом. Просто необходимость в тесном контакте исчезла. Я не считаю это трагедией. С мужем мы разошлись, можно сказать, без скандалов. К тому моменту мы давно были чужими людьми… разумеется, у него была ко мне масса претензий, но, говоря откровенно, скандалы со мной он к тому времени уже не тянул: за время нашего брака я перестала быть той растерянной скромницей, какой была, когда мы познакомились. В общем… я переехала в этот дом, а он остался в своей квартире вместе со своими претензиями, желанием, чтобы я все поняла, и сыном, который, увы, не настолько одарен интеллектуально, чтобы рано покинуть отчий дом. Средств хватало, работать я не собиралась – не видела в этом смысла. Я много читала, принимала гостей, поддерживала связи.

Она еще подумала:

– Последние годы были спокойными. Я не чувствовала пустоты и не искала смыслов. Жизнь была выстроена и управляема. Это меня устраивало. Смерть стала единственным событием, которое я не запланировала. И, как оказалось, единственным, к которому я не была готова.

Она замолчала и больше не добавила ни слова – словно точку уже поставили, и обсуждать здесь нечего. Виктор ощутил, что ему очень не хватает рабочего блокнота, но ладно, сделает записи позже. Уж что-что, а профессиональная память у него была превосходная.

– Хорошо, расскажите еще, пожалуйста, о своих родителях?

Она посмотрела на потолок и начала, как будто читала оттуда текст:

– Родители были разными. Папа всегда был занят. Мало говорил, много читал, любил тишину. Со мной он разговаривал редко, но спокойно. С ним не нужно было ничего объяснять. К сожалению, его действительно было мало в моей жизни, он еще и умер, когда мне было одиннадцать. Но если уж он был рядом…

Она слегка улыбнулась, вспоминая. Потом улыбка сползла с ее лица, она посмотрела на Виктора:

– Мать была дома почти всё время. Она много говорила, всё время беспокоилась, задавала вопросы. Если со мной ничего не происходило, ее это тоже тревожило. Мы часто уставали друг от друга. Пока папа был жив, это как-то уравновешивалось. Потом стало тесно вдвоем. Я уехала довольно рано: учеба, работа, потом брак. Мы продолжали общаться, но на расстоянии. Так было проще.

Она посмотрела на Виктора, будто ожидая от него вопросов, но не дождавшись, пояснила:

– Я не считаю свое детство плохим, просто в нашем доме не было принято много чувствовать. Если речь, конечно, не идет о чувствах матери.

Виктор слегка кивнул, он знал эту кодовую фразу. Обычно: «Мое детство не было плохим», и даже: «У меня было прекрасное детство» обозначало какие-то на редкость неприятные отношения, тяжелую атмосферу и психические травмы. «Ну посмотрим», – подумал он.

– Хорошо. А если я вас спрошу: «Что привело вас ко мне?» – как вы мне ответите?

– Я хочу понять, как я прожила свою жизнь. Я чувствую, что где-то потерпела фиаско, но не могу понять – где. И есть у меня еще одна цель… – она как будто замялась.

Виктор ждал.