Ставка на любовь - Ольга Дашкова

– Дар, я видела вас сегодня в столовой.

– И?

– И ничего. Просто, – пауза. – Это правда или для бота?

Я молчала секунду.

– Для бота.

– А-а-а, – еще пауза. Длиннее. – Дар.

– М?

– Я тебе что-то скажу. Только не делай такое лицо.

– Ты не видишь моего лица.

– Я знаю какое ты делаешь когда не хочешь слушать. Дар, я давно в него влюблена. В Зорина. Еще с ноября. Я не говорила потому что думала само пройдет. Не прошло.

Тишина.

Я стояла у окна своей комнаты. За окном был январь, темный, ветреный, с редкими фонарями. Маша спала. Мама была на смене.

– Ты же знаешь? – сказала Вика. – Ты же видела, да?

Видела.

Конечно видела, с ноября, с того дня когда Вика в первый раз сказала он интересный тем особым голосом которым она говорит про людей которые ей нравятся. Я тогда отметила и сказала «не думать». Не потому что не важно. Просто не думать.

А потом, через несколько месяцев пришла к нему в библиотеку с предложением.

– Дар, – сказала Вика. – Ты молчишь.

– Слушаю.

– Ты знала?

– Догадывалась.

Вика помолчала.

– Окей, – сказала наконец. Голос ровный, слишком ровный для Вики которая всегда громкая. – Просто хотела, чтобы ты знала.

– Вик.

– Все нормально. Правда. Просто хотела сказать.

Она отключилась первой. Я стояла с телефоном в руке еще минуты три. За окном гудел ветер. Январь давил со всех сторон.

Я знала. А потом пришла к нему в библиотеку. Предложила сделку. Он согласился. Мы написали правила. Никаких настоящих чувств, я сама это продиктовала. И все время пока диктовала знала про Вику. Знала и не думала о ней. Вообще.

Это называется предательством.

Не громким, не намеренным, просто тихим, как большинство предательств. Ты знаешь что-то важное и молчишь потому что тебе так удобнее. Мне было удобнее.

Легла на кровать, уставилась в потолок. Трещина шла от угла к лампе и раздваивалась посередине. Я ее наизусть знаю.

Правила были мои. Схема была моя. Все под контролем, все логично, все для аттестата и чтобы Семен понял что не вышло. Я убедила себя в этом быстро и качественно.

Только Вика не знала что она часть этой логики.

На следующий день в школе я работала точнее. Не потому что совесть. Просто, если уж делать то делать правильно. Мы с Зориным появились вместе на большой перемене, постояли у окна на втором этаже, разговаривали про что-то – про Камю, он что-то говорил, я отвечала. Вокруг ходили люди, смотрели, шептались.

Семен прошел мимо трижды. На третий раз остановился.

– Лаврова.

– Семен.

– Как дела?

– Хорошо.

Он посмотрел на Зорина. Зорин смотрел в окно.

– Зор?

– М?– сказал Зорин в окно. Семен постоял секунду. Потом ушел. Я проводила его взглядом.

– Ему плохо, – сказала тихо.

– Знаю, – сказал Зорин.

– Не злорадствуй.

– Я не злорадствую. Просто наблюдаю.

– Это одно и то же.

Он посмотрел на меня.

– Нет. Не одно и то же.

Мы помолчали. За окном был январь, серый, плотный. Люди ходили мимо и смотрели, не смотрели, кто-то кивал, кто-то делал вид. Вика прошла в конце коридора, увидела нас, чуть замедлилась. Я поймала ее взгляд.

Она улыбнулась. Нормально, правда. Это было хуже чем если бы не улыбнулась.

– Ты нравишься Вике.

– Знаю, – Клин отвел взгляд от окна и посмотрел мне в глаза.

– И?

– Ничего.

Честный ответ.

После уроков я шла домой одна, Маша сегодня у соседки, времени было. Шла и думала о том, что схема работает. Все идет по плану. Семен нервничает, Ника злится, школа смотрит на нас как на событие, а не на дочку того самого Лаврова. Это я и хотела.

Все правильно.

Только Вика звонит каждый вечер. И я все это знала когда шла в библиотеку. Остановилась у перехода. Я злюсь когда кто-то использует меня как инструмент. Я это ненавижу – когда ты для кого-то просто удобная деталь в чужой схеме.

А сама только что сделала с Викой именно это. Загорелся зеленый. Я перешла. Разберусь, сказала я себе. Знала что откладываю. Знала что слово разберусь у меня работает примерно как слово потом – заклейка на дыре, не ремонт.

Дошла до соседки. Забрала Машу.

– Дар, у меня сегодня пятерка по чтению, – сообщила Маша с порога.

– Молодец.

– Я читала быстро. Марина Сергеевна сказала, что я прогрессирую.

– Хорошо.

– Ты не слушаешь.

– Слушаю. Пятерка по чтению. Прогрессируешь.

Маша посмотрела на меня. Помолчала, она умеет смотреть так что понимаешь: видит.

– У тебя что-то случилось?

– Нет.

– Случилось. У тебя такое лицо.

– Какое.

– Когда думаешь и тебе не нравится что думаешь.

Семь лет. Семь лет – и такая точность.

– Все нормально, Маш.

Она не поверила. Но не стала давить, тоже моя привычка, она подхватила. Взяла меня за руку и мы пошли домой. Дома я сделала ужин, проверила Машино задание, уложила ее спать.

Потом долго сидела на кухне с остывшим чаем. Думала о Вике.

Потом, не специально, о том как Зорин сказал Ничего компания и повернулся ко мне. Не к Нике, ко мне, как будто Ника там была просто фон. Я убрала эту мысль. Правило первое – никаких настоящих чувств.

Подумала, что завтра надо поговорить с Викой. Нормально, честно. Потом подумала что не знаю что ей сказать. Потом перестала думать. Потом снова начала.

Интересно, а о чем сейчас думает Клим?

Клим. Январь.

Три недели игры и я уже знал что Дарина всегда берет два куска хлеба в столовой, что Семен замедляет шаг когда видит нас вместе но никогда не останавливается первым, что у Ники есть предел, после него она перестает делать вид что ей все равно.

Предел наступил на второй неделе. Я знал еще кое-что, но это я убирал каждый раз когда оно появлялось. Убирал аккуратно, как убирают вещи, которые мешают, но выбросить жалко. Клал на полку. Не трогал.

Отец написал двадцать пятого: будем двадцать восьмого. Остановимся в гостинице.