Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Судья совещался с ними вполголоса, минут пять, и я стоял, чувствуя легкое раздражение, что приходится тратить время на эту формальность.

— Выслушав дело и мнения, — сказал наконец судья, и голос его сделался официальным, — суд полагает: смертоубийство, вами совершенное, есть грех тяжкий, и никакие обстоятельства его не отменяют. Но поелику вы действовали, защищая свою честь, а не в расчете и не из корысти, и поелику нет сомнений в намеренной попытке удержать вас всякими путями, дабы порушить вашу честь и достоинство, наказания за содеянное — лишения прав, ссылки или заключения — суд на вас не налагает. Постановляем: во искупление греха смертоубийства быть вам на исповеди и причастии, и надлежит вам в церкви принести покаяние перед Богом и духовным отцом вашим. С вас взыскать судебные издержки, а дело считать решенным. Встать.

Я итак стоял, потому поднялись сами судьи. Протоколист заскрипел пером. Сторож в сенях отворил дверь, и слышно было, как в коридоре кто-то ходит.

— Заседание закрыто, — постановил судья, после чего всего трое уселись обратно.

Меня выпустили не сразу: еще подписывали что-то сторожу, еще Синицын ходил с моим бумажником уплачивать пошлину, и я стоял в комнате для ожидания, глядя в окно на заснеженный двор, где извозчики били рукавицами друг о друга.

В сенях меня ждала Настя. Она ничего не спросила — просто подошла, взяла меня под руку холодными пальцами и потерлась щекой о плечо.

Синицын догнал нас уже на крыльце, с портфелем, довольный, как человек, которому удалось сдать работу на отлично.

— Ну-с, — сказал он, — поздравляю. Покаяние, издержки и ни одного дня заключения. Я вам это говорил еще в кафе, Роман Сергеевич, и теперь говорю: иначе и выйти не могло.

— Когда мне идти к батюшке?

— Да хоть нынче, — ответил он, — церковь на углу, там вас примут. Только, — он усмехнулся, — духовному отцу тоже не все рассказывайте. Ему для порядка довольно двух слов: согрешил и каюсь.

Я рассмеялся — впервые за это утро, а раздражение стало уходить прочь. Тянуть с покаянием я не стал и приказал Тихону править к ближайшей церкви.

Из церкви я вышел уже полностью успокоенный.

Батюшка оказался немолодой, с усталым, но теплым лицом; он выслушал меня, не перебивая, укрыл епитрахилью, прочел разрешительную молитву и сказал всего одну фразу, которую я потом вспоминал долго: «Ты не себя защищал, ты свое имя от поругания берег, и это не грех, а грех твой в том, что ты человека убил в гневе, а не в последней нужде». Никаких епитимий он мне не наложил, только провел причастие и отпустил «с богом».

Перед уходом я поставил свечу, постоял у иконы и вышел на улицу.

С Куропаткиным встреча была назначена на два часа.

Вернув Настю в квартиру, я заехал за Костовичем, забрав его из дома, и уже вдвоем мы отправились в контору Куропаткина, где и была назначена наша встреча.

— Матвей Егорович, — сказал я, войдя и первым делом представляя их друг другу, — вот человек, о котором я вам говорил. Виталий Степанович Костович, инженер, чьих рук дело первая машина, а теперь в будущем — и весь завод по ее производству.

Куропаткин поднялся и пожал Костовичу руку обстоятельно, как жмут руку тому, с кем предстоит работать.

— Очень рад. О вас мне Роман Сергеевич сказывал, — кивнул он и усадил нас. — Ну-с, господа, давайте сразу к делу. Начинать оформление по открытию собственного вашего заведения мы пока не можем.

Костович поднял брови.

— Почему?

— Потому что заведение, о котором речь, будет строить машины по привилегии, — начал объяснять Куропаткин, — а привилегия еще не выдана. Вы, Виталий Степанович, на мое слово не обижайтесь. Я не чиновник, я объясняю как есть. Ежели мы сейчас подадим бумаги на завод, да еще пропишем в них производство по привилегии, о которой в департаменте еще не вынесено решение, то нам либо откажут, либо — что хуже — положат под сукно. И за то время, покуда бумаги там будут лежать, господа Лисовы успеют обскакать нас дважды. Стало быть, ждем решения. Я на этой неделе обещал Роману Сергеевичу его получить, и слово свое держу.

— Сколько ждать? — спросил инженер.

— Полагаю, дней пять, не больше, — Куропаткин посмотрел на меня. — А вот о чем мы с вами можем и должны говорить нынче, так это о том, чем будет ваш завод. Размер здания, состав помещений, число работников, потребные материалы, характер производства — все это надобно и для смет, и для бумаги на открытие. Без этих сведений, даже с привилегией в руках, мы будем стоять месяц.

— Тогда давайте начнем с того, что я знаю, — сказал Костович и открыл папку.

Дальше говорил больше он, а мы слушали.

— Помещение надобно каменное, — начал он, разложив на столе лист с чертежом. — Деревянное дешевле, но у меня в цеху открытый огонь бывает, керосин, стружка и масло. Пожар в деревянном строении — вопрос не «ежели», а «когда». Стало быть, камень, с железной крышей, а ежели сумеем — с кирпичным сводом. Сарай для готовых машин можно поставить и деревянный, отдельно, шагах в двадцати: держать его под одной крышей с производством я не стану.

— Это разумно, — кивнул я. — На сарае мы не сэкономим много, зато сам цех будет в безопасности.

Костович кивнул и повел пальцем по чертежу:

— Одно большое отделение для сборки — саженей восемь на шесть. В нем ставим три сборочных места. Рядом, отгородив стеной, токарная: два станка на первый год, третий закладываем с запасом по месту. Отдельно — кузница с горном, отдельно — кладовая для металла и отливок. Контора — передняя комната, с окном на улицу и с печью. И еще одна комната под чертежную: там работники будут изучать, что им строить, и там же можно разместить приказчика, что будет вести подсчет расхода материалов и количество новых изделий. Это для начала. Пристройку с востока я закладываю по месту так,