Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

— Отливки? — спросил Куропаткин, записывая.

— Литье заказываем у знакомого литейного — я с ним работаю третий год и знаю, что он держит меру. Мы делаем модель, он по ней отливает и передает нам, для чего и нужен склад, затем мы растачиваем и подгоняем. Это дороже своего, но зато мы не заводим литейного дела, которое само по себе стоило бы больше всего завода.

— Дельно, — сказал Куропаткин. — Продолжайте.

— Работники, — Костович помолчал, считая. — Первый год: три слесаря, два токаря, два кузнеца, четыре сборщика, один приказчик для склада и конторы, сторож. Пятнадцать душ с мастером и со мною. Больше брать не надо: лишних людей кормить, а на десять машин их хватит. Понадобится больше — доберем. И уже эти работники смогут новых натаскать. А их — я буду учить.

— А машин в год?

— К лету даем десять — это те, что по договору с Плешковым, — сказал Костович. — Коли дело пойдет, и место позволит, к следующему лету можно вести двадцать. Но на бумаге я бы поставил производство не менее восьми машин в год, а в перспективе — двадцать.

— Мало, — вмешался я. — Понимаю, что дело новое, но смотрите — уже десять к лету нам заказали. А как распробуют, так потом вал заказов пойдет, двадцати двигателей в год не хватит. Пока на этот год поставим двадцать, а на будущее нужно уже думать о сотнях.

Куропаткин с Костовичем посмотрели на меня с удивлением, но спорить не стали.

— Тогда двадцать пишем как обязательное, и сто — как предел, — постановил Куропаткин. — Если задумаете расширять, вот тогда уже можно будет и новую бумагу справить. И сделать это станет легче, когда производство готовое будет.

Так и пошло — Матвей Егорович с Виталием Степановичем расписывали и обсуждали основные моменты, а я иногда вмешивался, дополняя их тем, что я жду от предприятия в будущем.

К четырем часам на столе лежали три листа: смета на постройку и оборудование, ведомость потребных материалов и список работников с окладами. Куропаткин прочел все вслух, мы поправили то, что показалось нам неверным, и затем стали подписывать.

Я подписал каждый лист и отсчитал деньги на первое оформление — пошлины, за копии, за прошения да на задаток по участку.

— И последнее, — сказал я. — Я скоро выезжаю в Саратов. Со мной можно связаться телеграфом: адрес дам из губернии немедленно, как встану на месте. Все, что нужно решить в мое отсутствие, покуда не вышло привилегии, решает Виталий Степанович по технической части, а по бумажной — вы, Матвей Егорович.

— Тогда надобно закрепить это бумагой, — заявил Куропаткин и сам сел за угол стола.

Он написал доверенность от моего имени: что я, дворянин Винокуров, доверяю инженеру Костовичу быть моим доверенным лицом по всем делам, касающимся устройства и открытия завода, заказывать материалы, нанимать людей и вести переговоры в пределах названных сумм. Прочел вслух. Я подписал, а Куропаткин рядом поставил свою подпись с объяснением, что заверяет руку подписавшего, после чего приложил свою печатку и велел переписать бумагу набело еще раз, для второго экземпляра.

— Ну-с, — сказал он, складывая листы в папку, — на сем и порешим. Как получу привилегию — сразу подам бумаги на завод и телеграфирую вам в Саратов. Вы же, Виталий Степанович, покуда ищите место: ежели попадется каменное строение с двором, пригодным под навес — смотрите и пишите мне. Свое строить долго и дорого, а чужое и арендовать можно.

Мы пожали друг другу руки и вышли на улицу, где уже зажигали фонари и дворники скалывали лед у тротуара. Ну вот, еще одно дело в столице я завершил и дальше оно без моего присутствия пойдет. Надо подумать, ничего ли не забыл? А пока — домой, вещи тоже собрать надо.

31 января — 1 февраля 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вещи я собирал сам, и это оказалось делом куда более муторным, чем все столичные бумаги вместе взятые.

На кровати лежал раскрытый сундук, на стуле — ворох рубашек, на столе — папки: чертежи двигателя, копии писем, саратовские данные, переписка со Шпаковским. Бумаг было больше, чем белья, и я, глядя на это, подумал, что еду в Саратов не дворянином, а писарем.

У Насти была иная проблема. Она с тоской смотрела на цветы, которые сделала своей рукой, и мучалась выбором — оставить их, или все же забрать с собой? Проблема была в том, что вещей у нее было немало, еще и платьями здесь новыми обзавелась, и цветы упаковать было некуда.

— Оставь, — сказал я ей. — Может, на новом месте они к интерьеру не подойдут. И тебе будет чем заняться, пока я работаю. За шитьем новых цветов время до вечера пролетать будет быстрее.

— Может, ты и прав, — вздохнула она тяжко. — Скажу Егору Петровичу, чтобы не выкидывал их. Если новый постоялец их не одобрит, пусть кому другому хотя бы предложит.

Не только Настя переживала в связи с отъездом. У Александры сердце тоже было не на месте. Она старалась не подавать вида, но ее нервозность вылилась в постоянные хождения по квартире. То Софье замечание сделает, что та балуется, хотя раньше бы просто заняла дочку делом. То пыль начинает протирать на и так чистой полке. И на меня нет-нет, а бросит взгляд. Я не сразу догадался, что ее тревожит, а как понял, то позвал ее для разговора:

— Александра, — крикнул я. — Заходи. Хватит по коридору ходить, пол протрешь.

Она вошла и остановилась у порога. В руках она держала полотенце, которое ей сейчас было совершенно не нужно.

— Роман, — заговорила она, когда увидела немой вопрос в моей взгляде, — я хотела спросить. Ты ведь уезжаешь. Получается, мои услуги компаньонки для Анастасии не нужны?

— То есть как — не нужны? — удивился я. — Предлагаешь мне в Саратове новую компаньонку искать? Или ты не хочешь Петербург покидать?

— По правде говоря, я боюсь, — призналась она мне, не двинувшись с места.

— Чего же?

— Что в какой-то момент стану тебе не нужна и останусь за порогом с дочкой. И одно дело, если это будет в Петербурге, тут работу