Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин
Внутри, в огромном сводчатом зале, пахло углем, мастикой и мокрыми шубами. Носильщики тащили чемоданы, кто-то ругался, кто-то прощался, кто-то бежал с подушкой под мышкой. У входа нас встретил посыльный от князя. Он же повел к остальным членам нашей выездной компании, которые находились уже в поезде.
Вагоны у нас были отведены в голове состава. Два для комиссии и один для моей кареты. Моя догадка и скрытая надежда оправдались — не останусь я без собственного транспорта в Саратове.
В вагоне все было обито, привинчено и подсвечено: диваны, столик, стекла в латунных обводах, печь, зашитая в железо, и свечи в фонарях, которые проводник уже зажег одну за другой. Пахло новым сукном и углем.
С Константином Николаевичем мы раскланялись коротко, после чего он отпустил нас занимать купе, а как устроимся, просил меня подойти.
Софья тут же влезла на диван с ногами и объявила, что поедет у окна. Настя укутала ее пледом, Александра, оглядев вагон, сказала, что в такой комнате можно жить, а я лишь с улыбкой кивнул. Ну да, после тех условий, в которых она была с дочкой, когда мы встретились, купе выглядит в разы лучше и комфортнее для жизни.
Ровно в восемь прогудел звонок, потом второй. Я стоял у окна и смотрел, как за стеклом в морозном тумане проплывает перрон, как люди с фонарями машут вслед и как город начинает отходить, огонек за огоньком, в темноту.
К великому князю я отправился спустя четверть часа, чтобы дать ему самому обустроится, но и не затягивать с визитом.
В своем купе Константин Николаевич был вместе с адъютантом. Встретил он меня приветливо и предложил присесть напротив, после чего перешел к делу.
— Роман Сергеевич, — сказал он мне как старому знакомому, — с отъездом вас. Не жалеете, что покидаете Петербург?
— Не в опалу ведь еду, — улыбнулся я.
— И то верно, — энергично кивнул мужчина. — Александр, — повернулся он к адъютанту, — позови остальных членов комиссии. Полагаю, надо всем познакомиться с Романом Сергеевичем.
Молодой поручик щелкнул каблуками и вышел. Чтобы вернуться спустя пять минут в компании нескольких мужчин. Одного из них я знал. Потеснившись на диване, рядом со мной уселся Самарин, за ним — интеллигентно выглядящий мужчина лет сорока с аккуратными бакенбардами, в гражданском костюме. Чем-то он напоминал ученого по внешнему виду. Рядом с князем сел пожилой дворянин. Взгляд внимательный, гладко выбритое лицо, голова почти полностью седая. По левую руку от него, практически у выхода, присел последний участник комиссии — самый энергично выглядящий среди всех зашедших. На вид около сорока лет, может поменьше, живой взгляд, и в движениях словно был скрыт порыв прямо сейчас встать и куда-то побежать.
— Знакомьтесь, господа, — начал Константин Николаевич, разворачиваясь корпусом так, чтобы видеть всех сразу, — Председатель редакционной комиссии и моя правая рука в этой поездке — граф Панин, Виктор Никитич, — указал князь на сидящего рядом с ним старика. — Далее — Семенов, Петр Петрович. Секретарь, а кроме того исследователь, — взгляд Константина Николаевича сдвинулся на «подвижного». — Занимался сбором сведений для комиссии. Самарин, Юрий Федорович. Человек, который выполнял всю черновую работу по сведению всех данных в единое целое.
Самарина я знал, потому посмотрел на последнего, пока не представленного, члена комиссии, того самого «ученого-интеллигента».
— А это — Кавелин, Константин Дмитриевич. Отвечал за правовую сторону подготовки реформы. Господа, — обвел всех взглядом великий князь. — Ну а это, собственно, Винокуров Роман Сергеевич. Юноша, чей свежий взгляд на реформу привлек внимание Его Величества, и по чьей работе мы отправились в этот путь.
На мне скрестились взгляды присутствующих. И лишь у Самарина, да Семенова я не заметил никакого негатива ко мне. А вот от Панина шла явная неприязнь. Кавелин же смотрел на меня свысока, как на молодого и глупого подростка, каким я был в глазах почти всех сидящих в купе. Пожалуй, только Юрий Федорович знал, что несмотря на мой внешний вид, дураком я не являюсь, и предвзятого отношения с его стороны не было. Еще у Петра Петровича скользило любопытство, а в остальном, чувствую, члены комиссии серьезно ко мне относиться не будут.
Представив всех друг другу, князь попросил адъютанта передать ему папку с документами.
— А теперь вот что, — начал он, получив требуемое. — Сегодня утром, покуда мы с вами собирали чемоданы, Сенат провел заседание и подготовил все бумаги по варианту реформы Романа Сергеевича. Прошу всех ознакомиться с ними.
Это была тонкая пачка листов, еще пахнущих типографией — копии сенатских указов, которыми положения моего проекта обращались в законодательную форму. Я развернул верхний и прочел при свече, что качалась над столом.
Там было написано все, о чем я писал в черновиках, и что потом правил Самарин. Личная свобода объявлялась сразу, но с выкупным платежом, правда строго фиксированным. Подворье с домом и землей под ним переходило в собственность мужика по наследству без выкупа и иных обременений. Долг за выкуп растягивался по годам, взыскиваясь казной, а не помещиком, чтобы не выглядело, будто одна крепость сменилась иной. Крестьяне обязаны для выплаты долга собираться в артели, которыми будут управлять помещики и иные дворяне, али купцы в случае, если помещики не справятся с добрым устройством артели. Учреждались присутствия по крестьянским делам — и там же был порядок, как разбирать споры. И была статья, из-за которой я задержался взглядом дольше всего: до введения всего в действие никаких толкований по деревням не пускать, а в губернии действовать не разом, а уезд за уездом, начиная с тех, где дворянство изъявит готовность. Интересный пункт. Похоже, боятся, что мужики в губернии могут не принять мою реформу, и чтобы она вся разом не встала, и бунты не прокатились, и решено так действовать. Может, оно и к лучшему.
— Успели, стало быть, — сказал я, не столько князю, сколько себе.
— Еще бы не успеть, — усмехнулся Константин Николаевич. — И потому в Саратов мы едем не с просто проектом, Роман Сергеевич, а с законом. Это, поверьте, совсем другой подход налагает.
— Закон, — повторил я. — Тогда у меня к вам есть