Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

суматохе петербургских дней. Так я было испугался, что Анна на меня может обидеться, что перед отъездом оставил для нее всего лишь записку о нашем скором отбытии. Чтобы не пугалась и не искала, куда мы делись, если вдруг ей срочно понадобимся. Но оказалось, что Настя сестру успела лично навестить, когда я с Куропаткиным и Костовичем дела утрясал.

Еще как-то незаметно Александра стала моим писарем. В дороге обсуждения комиссии по предстоящей работе не прекратились. Так я узнал, что каждому члену комиссии положен оклад за работу. И мне, как формальному главе, самый высокий. Правда Константин Николаевич не озвучивал, сколько он получит за эту работу, потому может у меня денежное довольствие и поменьше его будет. Но все равно приятно. Особенно из-за того, что я вообще об этой стороне не задумался, привыкнув жить с отчислений за патенты. И деньги были приличные. Около пятисот рублей серебром за месяц и еще триста серебром на проживание «в поле». Итого — восемьсот рублей серебром, или около трех тысяч рублей ассигнациями. Настя как услышала от меня эту сумму, так рот раскрыла и молчала не меньше минуты. Собственно, когда речь зашла о деньгах и предстоящих расходах Александра впервые проявила инициативу и стала записывать — куда и на что мы потратим деньги, а я ей надиктовывал. Ну и дальше так и пошло: возвращаюсь с обсуждения между членами комиссии, голова гудит, а забыть ничего не хочется, и тут же Александра достает из моего портфеля тетрадь, перо и я машинально диктую те детали, которые боюсь забыть.

В Саратове комиссии отвели дом, купленный казной для приезжающих чиновников — двухэтажный, каменный, с холодными сенями и с печью, которая грела один угол. Нам с Настей, Александрой и Софьей дали две комнаты наверху. Софья, добравшись до подоконника, объявила, что видит реку, и требовала, чтобы ее сейчас же повели на нее смотреть; Настя пообещала завтра. И вообще за время пути моя невеста стала больше внимания уделять девочке, в то время как Александра была занята пером и моей диктовкой, или когда она дремала.

После прибытия мы отдохнули буквально ночь и уже на следующее утро отправились на прием к губернатору. И представиться надо, и обсудить ход дальнейшей работы. Конечно наше прибытие, особенно в составе брата императора, ни для кого не прошло незаметным. Но пока народ гадал — для чего мы явились. Хотя слухи о вводе реформы все же гуляли по городу. Все-таки рескрипт императора был напечатан в «правительственном вестнике». Но потом на эту тему никаких новых новостей не выходило, вот простой народ и гадал — что еще могло произойти и по какому поводу мы явились.

Губернаторский дом стоял на главной улице, высотой в два этажа, с крыльцом под навесом и с часовым у двери. Нас встретили в сенях, провели в зал, где пахло воском и где уже были расставлены стулья вокруг стола — по числу гостей. Игнатьев вышел к нам в мундире, немолодой, грузноватый, с той неторопливой походкой, какая бывает у людей, много лет просидевших в своем кресле и не боящихся ни гостя, ни начальства. Для Константина Николаевича стул был отдельный, рядом с губернатором.

Великий князь представил его нам, а нас — ему.

— Граф Панин, Виктор Никитич, — говорил он, — председатель редакционной комиссии. Петр Петрович Семенов, секретарь — он у нас и сведенец, и статистик. Константин Дмитриевич Кавелин, по правовой части. Юрий Федорович Самарин, который сводил воедино весь черновой труд.

Игнатьев каждому коротко поклонился и каждому нашел слово — этому про службу, тому про работу, а Кавелину даже про его прежние статьи, которые он, оказывается, читал. Потом взгляд губернатора дошел до меня, и он задержался на мне дольше, чем на прочих.

— Роман Сергеевич Винокуров, — назвал меня Константин Николаевич. — Автор проекта.

— Знаю-с, — отозвался Игнатьев и пожал мне руку крепко, глядя в глаза. — Я вам писал, Роман Сергеевич.

Я не сразу нашелся, что ответить.

— Простите, Алексей Дмитриевич, — сказал я. — Я от вас письма не получал.

Рука у него в рукопожатии не дрогнула, но лицо переменилось: сперва недоверие, потом что-то похожее на досаду.

— Как не получали?

— Никак. Мне писем из Саратова не приходило, — я подумал и добавил: — Ежели не считать казенных бумаг.

— Тогда перескажу все позже, о чем я хотел вас уведомить заранее, — решил он.

Меня же это немного кольнуло. Значит, до государя его письмо дошло, а до меня — нет? Вывод я мог сделать лишь один — его перехватили жандармы и по какой-то причине не посчитали нужным отдать его мне после прочтения. Но сейчас и правда не до того.

Игнатьев же обвел взглядом присутствующих и повел нас к столу, где уже стоял чай и лежали на зеленом сукне карты губернии — не одна, а четыре: уездов, дорог, казенных оброчных статей и церковных приходов. Сев, он первым делом сказал то, что, как я понял, у него было приготовлено к этой минуте давно:

— Господа, прежде всего я должен принести вам благодарность. От себя и от губернии. Я писал в Петербург, что вводить дело разом по всей губернии не должно: у нас множество уездов, и в одном помещики сидят на барщине, а в другом мужик ходит на Волгу и платит оброк деньгами. И объявлять всем им одним днем — значит получить разом и волнения, и недоразумения, и то, что вы приедете в пустые деревни, откуда мужик сбежал, ни в чем не разобравшись, как-то было несколько лет назад. И я счастлив, что мои слова были услышаны.

— Мы все помним ту историю, Алексей Дмитриевич, — сказал Панин, разворачивая карту. Хотя вот я, например, не совсем понимал, о чем они. Но зарубку себе сделал. — Первые уезды будут пробою.

— Именно так, — воодушевленно кивнул Игнатьев и придвинул к себе лист со списком. — Что до проб, то вот их и надобно выбирать по-хозяйски. У меня в губернии оброк преобладает в двух уездах: Петровском и Хвалынском. Там мужик торговый, на Волге бывалый, в отход ходит, деньгами считает, и надел у него невелик. Слово «артель» для него не пустое: они и рыбные ватаги держат, и в соляные собираются, и плотничают артелями. Ежели наша артель там пойдет, то пойдет не по бумаге, а по привычке.

— А барщинные? — спросил Ершов.

—