Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

— Тогда так, — сказал Константин Николаевич и обвел ногтем кружок на карте. — Дубовский уезд, где имение Винокуровых, и один из помянутых оброчных. В Дубовский поедет Юрий Федорович: там надобно начинать с отцом автора, чтобы ни у кого не было повода говорить о снисхождении к родне.

— Дубовский уезд* лишь недавно выделен из Царицынского и сразу такое внимание может сработать не так, как мы думаем.

* — в РИ Дубовка была не городом, а посадом, и входила в Царицынский уезд. Здесь — она получила до попадания ГГ статус города и выделена в отдельный уезд

— И все же мы поступим так, — покосившись на меня, заявил Константин Николаевич.

— Как вам будет угодно, — не стал дальше спорить Игнатьев.

Затем мы перешли к обсуждению, кто еще выдвинется по уездам, кто останется в Саратове, как мы будем списываться, и какие меры имеем право предпринять в случае форс-мажора.

Когда общая часть кончилась и все пошли к окнам смотреть на Волгу, губернатор тронул меня за рукав.

— Роман Сергеевич, — сказал он негромко и отошел со мной к дальнему окну, в угол. — Теперь о вас. В своем письме я просил Вас меня выслушать и не рубить сгоряча — не вводить Вашу реформу разом по всей губернии. Мне радостно, что мои слова услышаны, но печалит, что они не дошли до Вас. Надеюсь, ко мне от этого у Вас неудовольствия не имеется?

— Ни в коем случае, Алексей Дмитриевич.

Губернатор удовлетворенно улыбнулся и задал новый вопрос:

— Тогда мне любопытно другое: куда вы сами хотите ехать? В Петровский или Хвалынский уезд?

— В Хвалынский, — сказал я, не раздумывая. — Насколько я понял, в Петровском практикуют не только оброк, но и барщину, причем — пополам. Потому начну с чего-то более «легкого», чтобы наработать опыт.

— Радостно слышать столь здравые рассуждения. Хвалынский, стало быть, — Игнатьев кивнул и посмотрел на меня внимательно. — Только, Роман Сергеевич, я вас обязан предупредить, как старший: мужик ждет свободы без обременений и даже оброчные крестьяне могут выразить свое недовольство, услышав про долг. И выражает он свое недовольство так, как привык испокон веков — вилами и топорами. Мой совет: возьмите в дорогу кого-нибудь из становых, они люди грубые, но мужика знают. И не отмахивайтесь от помощи батюшек. Я говорил с Владыко, он поспособствует вашему начинанию со своей стороны. Коли начнут мужики роптать — вы уж не стесняйтесь к их помощи обращаться.

— Благодарю за совет. Я им воспользуюсь, — кивнул я. Раз уж находящийся на посту губернатор так переживает, у него наверное есть на то основания. И упоминания о разбежавшихся мужиках несколько лет назад, о чем все кроме меня в курсе, заставляет еще серьезнее отнестись к его предупреждению. — И еще, Алексей Дмитриевич, у меня к вам просьба. Я приехал не один: со мною невеста и ее компаньонка с дочкой. В первый уезд я их с собой брать не буду, действительно неизвестно, как все пойдет. Да и дорога для девочки тяжко дается. Вы уж присмотрите за ними, пока меня не будет.

Игнатьев чуть улыбнулся, первый раз за все утро.

— О том можете не переживать. Пригляжу, как за своей родней. А в Хвалынске за помощью в первую голову обратитесь к местному исправнику. Панфилов его фамилия. Он человек грубый, но исполнительный. Назовете ему мое имя — вас примут и окажут всю помощь, что потребуете.

Разъезжались мы тихо, без тостов. В Саратове в итоге остались все, кроме Самарина, меня и, что стало для меня неожиданностью, Семенова. Петр Петрович выразил желание отправиться в уезд со мной. Остальные члены комиссии остались в Саратове ждать наших отчетов.

Но и без дела они тут сидеть не будут. Панин с Кавелиным, к примеру, займутся учреждением присутствий по крестьянским делам для начала — в Саратовском уезде. А великий князь, как и было сказано мне ранее, пока лишь станет смотреть за нашей работой со стороны, но в готовности вмешаться по необходимости.

С Настей я прощался вечером, во время прогулки по городу. Та переживала, что впервые за последние месяцы мы расстаемся, но истерик устраивать не стала. Лишь крепко держала меня за руку все время, пока мы осматривали новый город. А утром я уже садился в свою карету вместе с Петром Петровичем. Нас ждал Хвалынск.

* * *

Саратов. Дом губернатора

Лакей унес посуду, и в зале стало слышно, как потрескивают свечи да как за стеной, в сенях, кто-то из дворовых волочит по полу половик.

Алексей Дмитриевич остался сидеть у стола, не поднимаясь. Перед ним лежали четыре карты, и на верхней, уездной, ноготь великого князя оставил вдавленный след над Дубовским уездом. Мужчина провел по этому следу пальцем, будто стирая, и не стер.

Полтора года. Полтора года он водил у себя в доме комитетские заседания — предводители, помещики с родословными, споры о выкупе, о наделах, о том, как бы все осталось по-старому, и гнал в Петербург справки, ведомости, представления. Он был уверен, что дело пойдет по губернскому порядку: от комитета к министру, от министра к Государственному совету, и что имени его в этом деле хватит на всю оставшуюся службу. А выходило так, что решили в Петербурге, быстро, и решили по бумаге, которую написал мальчик из Дубовского уезда.

Мальчик приехал. Игнатьев ждал увидеть человека с гонором: молодой, отмечен государем, в пятнадцать лет уже в рескрипте — такие обыкновенно держатся так, будто им уже дали генерал-адъютанта. А приехал юноша, который кланялся ровно, отвечал не по написанному, а по своему, и на вопрос «куда вы сами хотите ехать» сказал «в Хвалынский» не задумываясь.

Вот это Игнатьев отметил отдельно.

Дубовский уезд был у него на родине. Имение отца, знакомые, соседи, исправник, всякий пристав знал, чей он сын. Юноша мог поехать до дома, сидеть там в тепле, за отцовским столом, и никто бы слова не сказал: начали с Царицынского края — так и начали, кому как не своему там распоряжаться. А слова о том, что могут начаться пересуды… Так они в любом случае