Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Умен. Или очень молод и потому бесстрашен. Игнатьев, впрочем, знал по опыту, что из этих двух объяснений второе куда чаще встречается, а ошибаются на нем не реже.

Хотелось держать его при себе в Саратове, при комитете, в общем порядке — так спокойнее, так его работа будет видна всякому и каждый сможет сказать, что он, Игнатьев, ее направлял… Но вышло, что пришлось отпустить. Отпустить тоже не беда: пригляд за ним поставить, да потом написать, что только благодаря своевременной помощи губернатора у юноши все получилось.

Еще радовало присутствие Великого князя. И то, что он остался в Саратове. Можно свести более тесное знакомство с братом императора. Покажешь себя с лучшей стороны, так это не забудется. И Игнатьев видел, что именно Его Высочество главный среди приезжей комиссии. Юношу никто тоже вниманием не обделял, из чего можно сделать вывод, что его здесь проверяют для дальнейшего продвижения вверх. Но главный — брат государя, это точно. По-иному и быть не могло.

Хуже было с другими.

Панин Алексею Дмитриевичу не понравился. И не по делу, а по манере: он сел в его зале так, словно его позвали не как участника комиссии, а принимать губернию под свою руку. Кавелин держался чистым кабинетом: разложил привезенные бумаги и говорил о правовой стороне, которая к живой губернии не всегда применима, или будет работать не так, как он видит. Самарин был работяга, из тех, кто читает и пишет до полуночи и не любит говорить на людях — такой не опасен, но и не полезен в главном: он не отвезет в Петербург того, что нужно Игнатьеву. А Семенов — тот все записывает, все разложит по столбцам и увезет, и по этим столбцам потом будут судить в столице. Вот только о том, что из губернии следует знать наверху, надо позаботиться ему самому, никому не поручая. И самое лучшее — задружиться с великим князем. Тогда мнения всех остальных будут не столь важны.

* * *

Слух о приезде высоких чинов из столицы покатился по всем дорогам губернии. Причины такого внимания назывались разные, но самые прозорливые вспомнили о недавно вышедшем рескрипте императора. Те, кто о нем вообще слышал. Но они же делились с соседями, а те уж перевирали на свой лад.

Из того, что было известно в народе, говорили так: государь соизволил освободить крестьянина, а проект принадлежит дворянину Винокурову, и повелено ввести его в Саратовской губернии прежде прочих.

— Свобода, стало быть, — удивленно чесал макушку бурлак.

— Свобода, да не всякому, — отзывался приказчик, человек сноровистый. — Вон и бумага: прежде прочих мест. Значит, у кого прежде — тот и выкупайся прежде.

— Чей-то выкупаться-то? — спросил зипунный. — Про выкуп ни слова не сказано!

— А ты думаешь, что тебе она «за так» достанется? — ехидно хмыкал приказчик. — Помяни мое слово — еще и должен останешься, и дети твои платить будут.

Бурлак поджал губы и уже по-иному принял известие.

Никто ничего точно не знал. И это незнание пошло гулять дальше, обрастая, как всегда бывает, новыми байками. У одного оно обратилось в «дадут всем по рублю на душу в придачу», у другого в «землю отберут в казну, а мужика сделают „государевым“, а не помещичьим», у третьего в «часть отпустят, а у остальных все как раньше останется».

К началу февраля слух был уже в двадцати деревнях, и в каждой он звучал по-своему.

Например, в Каменку его принес богомолец, ходивший в Саратов на поклон к мощам: он рассказывал, что у господ прочтен указ, что воля будет в воскресенье, а до того никому никуда не выходить, потому что господам надобно всех переписать. Мужики слушали и верили на половину; староста слушал и понимал одно — грядут перемены, а они всегда к худу. И затем шел в волостное правление — спрашивать. В волостном правлении писарь сам ничего не знал, но так как спрашивать у него в тот день пришли пять человек, он надел картуз и пошел к попу. Кому как не духовному лицу знать, чего опять господа выдумали? Они ж ему исповедаются, глядишь, и о своих думках говорили.

Поп в Каменке был человек старый, читал по-книжному и перетолковывать не любил.

— Не было мне о том ни бумаги, ни наставления, — сказал он. — Придет время — объявят в церкви, тогда и узнаете. А покуда всякий, кто станет вам сказывать государеву волю от себя — смутьян, и его надобно гнать от себя, а не слушать.

— Так ведь в ведомостях печатано, батюшка, — сказал писарь.

— Печатано, — согласился поп. — Ведомости я сам читаю. Только в ведомостях про то, что вам надобно, нет ни строки. И как вы сейчас все вывернете, а потом не так выйдет, так ты же крайним и останешься. Оттого и говорю: не толкуйте.

Из Каменки слух пошел дальше, уже с поповскою оговоркой — что слушать никого не велено — и в этом виде он оказался хуже всякого другого: потому что мужик, которому велено не толковать, толкует вдвое. А уж «не слушать» принимает как обратное — еще ширче распахнуть свои уши и внимать всем, чтобы по крошке выловить истину.

В итоге к приезду столичных господ народ оказался взвинчен до крайности — от непонимания и страха перед неизвестностью.

Бонусная глава за 200 лайков)

12 февраля 1860 года

Хвалынск

До Хвалынска мы добирались два дня, и последние версты я снова ехал не в карете, а рядом с Тихоном — понравился мне вид с его места, да и погода располагала. Петр Петрович тоже порывался сесть на облучок, но места здесь лишь на двоих, потому ему пришлось остаться в карете.

Город открылся с пригорка, сразу весь: длинная улица вдоль Волги, каменные купеческие дома в два и три этажа, тесовые крыши слобод за оврагом, сады, которые зимой стояли черными, будто кто-то обвел их углем по снегу, колокольни и, за всем этим, река — белая, просторная, с санными дорогами