Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Князь откинулся в кресле.

— Так ведь в бумаге написано — где помещики первыми изъявят желание. Или у вас есть конкретные предложения?

— Я бы начал с двух уездов, где дворянство не так богато и где мужика уже приучили к оброку, а не к барщине: там счет деньгам ведут все, и артель им будет понятнее, чем отдающего повинность барщиной мужику. И раз уж то моя инициатива, то я бы уезд, где имение моего отца стоит, включил в список.

Панин, который до того молчал, подался вперед.

— Дубовский? — спросил он, показывая, что успел что-то разузнать обо мне.

— Да, именно его.

— Вот тут-то, Роман Сергеевич, я вас и попрошу остановиться, — сказал Константин Николаевич, и голос у него сделался суше. — В Дубовке у вас отец, имение, знакомые, и половина губернии будет говорить: приехал свой и начал с родного угла, стало быть, что-то себе выторговал. Я вас не подозреваю. Я вас предупреждаю.

— Я это понимаю, — кивнул я, хотя до высказывания князя под таким углом не смотрел на ситуацию. — И потому просил бы по Дубовскому уезду вести дело не мне. Пусть его ведет Юрий Федорович либо кто-то иной из присутствующих, а я поеду туда только как член комиссии и в те деревни, куда меня позовут. Но начинать все же надобно там, и вот почему: то, что я написал в проекте, я написал не из книг, а по частичному опыту своего имения. В нем будет проще ввести новые нормы и наглядно показать для остальных, как они работают. И эту весть ведь можно и по-иному повернуть: не потому что себе что-то выторговал, а приказали со своего начать, раз старый порядок рушить начал. Ведь если свое имение не трогать, то другие голоса пойдут — почему это у других все рушу, а свое берегу.

Самарин, до того глядевший в стол и кивнул:

— Резонно. Но тогда надобно так условиться: за Дубовский уезд отвечаю я, а Роман Сергеевич — по особым делам, там, где его позовут, и всякий свой выезд пишет в журнал комиссии. Тогда ни один человек не скажет, что он тайно распоряжался в своем уезде.

— Принимается, — согласился великий князь.

— И второе, — продолжал Самарин, обращаясь уже ко всем. — Критики будет много, и она пойдет не столько из губернии, сколько из Петербурга. «Современник» уже пишет, что опыт на одной губернии есть подмена реформы всеобщей, и что, ежели он удастся, дело протянется годы. Читайте газеты, господа, и не удивляйтесь. Нас будут обвинять в том, что мы медлим, и тут же говорить, что мы спешим, пусть из разных журналов, но все одновременно.

Дальше и остальные члены комиссии включились в обсуждение предстоящей работы.

Пусть поначалу члены комиссии, кроме Самарина и самого великого князя, на меня смотрели негативно, но постепенно, по мере обсуждения, стали понимать — я действительно самостоятельно писал работу. Что уже как минимум достойно уважения. И понимаю все детали своей реформы лучше всякого, кто сидел в купе. И единственное, пожалуй, что негативного у них осталось ко мне под конец беседы — что это не ИХ работу решили воплотить в жизнь. Но в целом я понял, что прямо никто палки в колеса мне ставить не будет. А вот попробовать перехватить контроль за исполнением, особенно если начало будет сугубо положительным, тот же граф Панин может попробовать. И сдерживает его, чтобы начать подминать меня с первых минут, только присутствие брата императора.

— Ну, будет на сегодня, — сказал наконец Константин Николаевич и поднялся. — Отдыхайте. Завтра прибудем в Москву, а там надобно перегружаться, и дальше в путь. Пока осмыслите все, о чем мы говорили. Доброй ночи, господа.

В своем вагоне я застал почти всех спящими. Софья спала на диване, раскинувшись, Александра сидела рядом, привалившись к стенке, с раскрытой книгой на коленях, свесив голову. Только Настя ждала меня, не ложась.

— Ну что там? — спросила она тихо.

— Познакомился с членами комиссии, — ответил я. — Обсудили, как будем вести работу.

— И как тебе?

— Лучше, чем я думал, — сказал я и сел рядом. — Хотя на мой возраст и косятся.

Она помолчала и положила голову мне на плечо.

— Знаешь, о чем я подумала, когда ты ушел? В Дубовке ведь тоже уезд. И там ваше имение. А ежели там пойдет все криво?

— С нее-то и решили начать, — усмехнулся я. — И чтобы криво не пошло, для того я и еду. По месту смотреть, да поправлять.

Мы поудобнее расположились на противоположном от Софьи и Александры диване и постарались заснуть. Пусть не особо удобно — купе рассчитано было на двоих человек, а не четверых, но все лучше, чем в вагонах классом ниже ехать. Я опять вспомнил о своих чертежах по устройству вагонов и тому, что так и не нашел времени на поиск промышленника, который бы взялся за работу над ними по моим наброскам. Ну ничего, авось, когда мой собственный завод по выпуску двигателей заработает, я обзаведусь нужными связями в этой среде, не уповая лишь на милость Елены Павловны, и вот тогда вернусь к этой теме.

8 — 9 февраля 1860 года

Саратов

В город мы въехали на исходе дня, и последние версты тракта я просидел рядом с Тихоном, потому что сидеть в карете итак было тесновато, да еще с погодой повезло — ветра и снега не было почти все время пути. Потому на месте возницы ехать было даже приятнее. Под сидением грела печка, а лицо обдувал небольшой встречный ветерок. Да и вид с места возницы был лучше, чем из окна кареты.

Город открылся постепенно: сперва колокольни, потом длинная линия домов по косогору, потом трубы, пристани и, наконец, сама Волга — широкая, по зимнему белая, затянутая льдом. Но при этом — живая. По ней двигались сани, у берега бабы набирали воду в прорубях, ближе к середине реки рыбаки проверяли сети, даже детей заметил, что бегали по реке и играли в догонялки.

Дорога далась нелегко. Особенно Софье. Не привыкла девочка по стольку времени в пути проводить. Поэтому прибытия в Саратов все ждали с нетерпением.

Зато в дороге я смог привести мысли в порядок, а не в