Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Петр Петрович Семенов всю дорогу писал. У него была манера: он не спрашивал, а ждал, пока ты сам скажешь, а потом заносил в тетрадь короткой строкой, без единого лишнего слова. Из Саратова мы выехали вдвоем, и в дороге я понял, зачем он напросился. За два дня поездки он выспросил у меня всю мою реформу от начала до конца, по пунктам, и раза три возвращался к тому, что ему казалось недоговоренным: как именно считать долг из первых доходов, кто ведет книги, кому жалуются, если артельный совет неправ. Я отвечал, а он записывал. К концу пути у него в тетради было больше порядка, чем у меня в голове.

— Ну-с, Роман Сергеевич, — сказал он, когда мы въехали в город, — вот вам и первая проба. С чего начнете?

— С исправника, — сказал я. — Раз Алексей Дмитриевич к нему мне посоветовал в первую голову обратиться, то с него и начну.

Панфилов жил в небольшом каменном доме. Нас он принял в кабинете, где пахло табаком, махоркой и мокрой шубой, а на столе лежали ворохом бумаги, придавленные печатью вместо пресса. Был он мужчина лет сорока пяти, широкий, с обвислыми усами и с тем выражением лица, с каким люди его должности смотрят на всякого приезжего, пока не поймут, чего от них ждать: не то чтобы враждебно, а как на работу, которую еще неизвестно, как придется исполнять.

— По какому делу? — спросил он, не вставая.

Я положил перед ним бумаги от губернатора: приказ всячески мне способствовать за подписью Игнатьева, копию сенатского указа и мое назначение в комиссию. Панфилов читал медленно, водя пальцем по строкам, потом отложил верхний лист, взял второй, дочитал и только тогда поднялся.

— Стало быть, это вы, — сказал он. — Мне Алексей Дмитриевич телеграфировал, что приедет человек от комиссии. Только писано было — от комиссии, а не что сам автор проекта.

— Автор, — сказал я. — И мне тут надобно будет много вашей помощи.

— Помогу, что в моих силах, — кивнул он степенно. — У меня под рукой пять станов, на каждом по два становых, да десятские по деревням. Порядок поддерживать хватает, но ежели народ бузить начнет, то этого мало. Прошу вас учесть сие.

Не успели мы сесть, как в сени вошел еще один человек: немолодой, в хорошей шубе, с лицом человека, привыкшего, что его слушают.

— Лука Ермилович Толмачев, — отрекомендовался он, — здешний городской голова. Мне уже донесли, что из Саратова прибыл чиновник. Я почитаю за обязанность явиться сам, а не ждать, покуда меня позовут.

Он сел, оглядел мои бумаги, которые Панфилов еще держал в руках, и, к его чести, читать их не попросил, а стал спрашивать.

Я рассказал коротко: указ есть, губерния идет первой, вводить будут уезд за уездом, и Хвалынский — один из первых двух, потому что здесь мужик оброчный, торговый, приученный считать деньгами и ходить в артелях на Волгу.

— Это верно, — кивнул Толмачев. — У нас артель не выдумка. Рыбные ватаги, плотники, бурлаки — все артелями искони работают. Мужик наш слово это знает. Только, — он поднял палец, — вы, Роман Сергеевич, не подумайте, что он от этого меньше боится. Он боится не артели, он боится, что его в ней обсчитают.

— Об этом и будет первый разговор, — сказал я. — Но прежде надобно, чтобы за столом сидели все, кто в уезде что-то значит. Чтобы кривотолков не пошло. А то я объявлю, мужик поверит, а помещик не поверит, потому что не знает об этом, и пойдет меж ними распря по уезду.

Панфилов крякнул.

Толмачев же сразу понял и подхватил:

— Тогда позвать надо главу дворянства и протоиерея. Андрей Ильич Кушелев — предводитель уездный, человек не злой, но помещик до костей, ему всякая перемена поперек. А отец Никодим в соборе — его здесь слушают больше, чем меня и исправника вместе.

— Зовите, — сказал я.

Пока ждали местных представителей власти, я приказал Тихону найти нам комнату для постоя. Петр Петрович же пошел по городу. Как он сказал — решил посмотреть, чем живет местный народ, да как в целом думает. Я ему не мешал.

Председатель собрания и протоиерей подошли через пару часов, от чего в кабинете Панфилова сразу стало тесно. Кушелев вошел, оглядел нас с порога и сел так, будто пришел не совет держать, а узнать, чего от него хотят и скоро ли отпустят. Отец Никодим, высокий, сутулый, с длинными волосами и с руками в черных жилках, сел с краю и положил на колени широкую ладонь.

— Господа, — заговорил я. — Прежде чем мы что-нибудь начнем делать, я должен вам объяснить, что именно будет делаться. Все, что я скажу, писано в указе, и ничего сверх указа я не выдумываю. Слушайте по порядку и не перебивайте. На все вопросы отвечу позже, как ознакомлю вас с деталями реформы. Мне важно, чтобы у каждого находящегося здесь не возникло недопонимания, а главное — каждый должен уяснить: решение принято, и оно не обсуждается, его нужно привести в исполнение. И я надеюсь, что вы не будете идти против указа Его Величества, — подчеркнул я последний момент.

Убедившись, что меня внимательно слушают, я перешел к сути.

— В Саратове учреждается губернская выкупная и артельная палата. При губернаторе и при человеке от министерства внутренних дел. На ней общий учет долгов и выкупных платежей по уездам, сверка отчетов уездных комиссий и надзор за тем, чтобы помещик не обходил норму хлеба, которую мужику положено оставить на прокорм. И туда же идут на утверждение все крупные переводы артелей под управление казны: ежели в уезде хозяин оказался негоден, дело артели передают государству или другому помещику не исправником и не на словах, а по бумаге из палаты.

— Это еще почему? — спросил Кушелев.

— Я просил не перебивать, — покосился я на Андрея Ильича. Тот нахмурился, но больше ничего не сказал. Чуть подумав,