Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин
«Твари», правда, не очень хотят быть легкой мишенью, перемещаясь стремительно, короткими бросками, так и норовя уйти с линии прицеливания — а еще они очень плотно бьют в ответ. Пока, правда, не по мне, а по пулеметчикам нашего отделения, уже несколько секунд прижимающих врага плотным огнем «дегтярева» и трофейного МГ.
Неожиданно в поле зрения попадает немец, привставший для броска «колотушки». Он развернут ко мне лицом и залег всего метрах в пятидесяти от окопа. Чересчур поспешно, суетясь и от того теряя лишнее время, я направляю в его сторону самозарядку и прицеливаюсь. Но перед выстрелом делаю паузу — враг уже метнул гранату, уже практически распластался на земле… И в этот миг целик ровно сходится с мушкой, скрестившись на груди фрица.
Мягко тяну за спуск…
Выстрел прогремел одновременно со взрывом гранаты, которую немчура, кстати, бросал в мою ячейку. Она не долетела буквально метров пять до окопа, и я успел увидеть, как дернулся от попадания немец прежде, чем нырнул вниз, а по брустверу стегнули осколки.
Сердце бешено бьется в груди — толи от страха, толи от восторга. В любом случае, я уложил выстрел в цель, сумел попасть во врага — а значит, что и того унтера (как назвал его Нежельский) я поразил сам, без всяких бонусов от игра.
Я. Сам. Выстрелил. И. Уничтожил. Врага! Дома со мной такого никогда не было, я заступался за себя в крайних случаях, стараясь с детства избегать драк — а тут на тебе. Выходит, живет во мне что-то такое… боевое. И незнакомое самому себе.
Воодушевленный успехом, вновь приподнимаюсь над бруствером, вновь выбираю цель, вновь жму на спуск… И слышу лишь какой-то посторонний щелчок. По дурости нажимаю на спуск второй раз — тот же результат. И только после я вновь ныряю на дно окопа — но теперь весь восторг мгновенно подавляет первобытный ужас от осознания собственной беспомощности. Винтовка заела, винтовку заклинило — со «светкой» такое бывает довольно часто еще и потому, что она очень восприимчива к загрязнению. Не знаю, что именно случилось с самозарядкой, зато прекрасно осознаю другое — самому ее не починить. Тело начинает буквально трясти, в легких уже не хватает воздуха…
— Рома!!! Ромка, сюда беги! Степку убило, мне помощь нужна!
Крик Василия возвращает меня в сознание, становится тем спасательным кругом, который не дает провалится в шоковое состояние. Подхватив последнюю гранату, одновременно освобождаю пистолет из кобуры и, сняв его с предохранителя (на всякий случай), бегу к товарищу. Впрочем, до Нежельского я добираюсь без происшествий — а вот в ячейке товарища едва ли не спотыкаюсь о труп Степана, которому пуля вошла в правый глаз.
Я уже видел мертвых на этой войне — с обеих сторон. Но еще ни разу не смотрел на них так близко, не вглядывался с ужасом в черты лица знакомого человека, который еще полчаса назад разговаривал с тобой, двигался, сопереживал, чувствовал… Был живым. И вот теперь я смотрю на лицо убитого товарища, не в силах поверить, что его больше нет. Что парня, с которым я только утром познакомился, больше нет; что ЭТО — именно его лицо, а не искусно сделанная маска, изуродованная каким-то вандалами, проколовшими ей глаз и намешавших в нем серо-бурую жидкость, заодно брызнув на переносицу и щеку…
— Самса, не спи!!! Диски набивай!
Василий оборачивается ко мне, наши взгляды встречаются. Его, охваченный боевым азартом, горячкой боя — и мой, со стороны наверняка кажущийся переполненным ужаса, безвольным… Хотя почему только кажущийся?
Вдруг голова Нежельского дергается, как от удара, отклоняется в сторону. Ярость и возбуждение в его глазах сменяются удивлением — и тут же они словно бы тухнут. А я как в замедленной съемке смотрю на то, как единственного человека в этой игр… в этом мире убивает ударившая ему в левый висок немецкая пуля.
Немецкая пуля.
Немецкая…
— А-а-а-а-а-а-а!!!
Что-то внутри меня ломается, а сознание затопляет невиданная раньше ярость — звериная, отчаянная. Как будто прорвало плотину, за которой всю жизнь копилась боль от обид и унижений, наносимых сверстниками в школе и в универе. А заодно и раздражение на самого себя из-за того, что так и не смог как следует дать отпор… Этой ярости достаточно, чтобы вытолкнуть меня из окопа и бросить в рукопашную на врага, чтобы рубить их саперной лопаткой Нежельского, оставленной здесь же, в ячейке, чтобы колоть штык-ножом, рвать зубами…
Но все же какая-то часть сознания остается на плаву. Потому совсем безумных глупостей я не совершаю, а схватившись за съехавший по брустверу пулемет, поднимаю его над окопом, и жму на спуск.
Сильнейшая отдача едва ли опрокинула меня назад, а из-за незакрепленных сошек дуло пулемета тут же повело в сторону, и очередь ушла в землю буквально перед самым окопом. Поняв ошибку и уже немного придя в себя, сильнее упираю сошки в землю, попытавшись даже чуть притопить их, и гораздо крепче прижимаю приклад пулемета к плечу правой рукой, что есть стиснув ложе «дегтярева» левой.
Даже не пытаясь ловить группу наступающих справа фрицев в прицел, двумя короткими очередями заставляю их залечь, ведя стволом от головного немца к замыкающему и обратно. Одного удалось зацепить — но атакующих нашу позицию много. Очень много — и приблизились они уже на последний бросок до траншей. Справа вдруг замолчал до того практически все время ревущий МГ Зиборова…
В окопы летят гранаты. Много гранат. Одна падает прямо за спину. Раньше я бы наверняка растерялся бы, замер, парализованный ужасом — а сейчас просто, без всяких раздумий резко наклоняюсь к «колотушке». Взорвется — и хрен с ней, ну и со мной заодно. Но хотя бы попытался!
Кстати, попытка мне удается: схватив гранату за длинную деревянную ручку, одним резким броском успеваю выкинуть ее из ячейки — жалко только, что не в сторону немцев… Она тут же взрывается — а фрицы, бодря себя криком, бросаются к окопам.
В голове промелькнула мысль, что нужно сменить пристрелянную толи вражеским снайпером, толи пулеметчиком позицию. Промелькнула и тут же пропала — один хрен не успеваю. Просто встаю и, видя сразу несколько групп немцев, бегущих к нам, рывком поднимаю «дегтярев»