Нахимовец - Сергей Шиленко

— Нет! — я изо всех сил старался держать серьезную мину. — Уверен, это просто совпадение! Просто ни с того ни с сего вы с мамой решили зайти к нам в гости именно тогда, когда мне выпало увольнение. И совершенно случайно у тети Риты в сумке завалялись лишних два билетика в кино. На последний ряд…

— Да хорош уже! — по-свойски пихнула меня в бок своей нежной ручкой подруга.

— Э! — деланно запротестовал я. — Не бей меня! А то придется еще в санчасть училища ложиться с тяжкими телесными! А мне еще на уроки и в наряды ходить!

— У вас там и санчасть есть? — поинтересовалась Зойка.

— У нас там все есть! — горделиво сказал я. — Все по высшему разряду!

— Тогда не переживай, Антошка! — звонко рассмеялась давняя знакомая. — Шрамы украшают мужчин! Слушай, Антошка! Как-то неловко все вышло! Я ж не знала, что моя мама с твоими мамой и бабулей решат нам свиданку устроить… Еще и стол такой забабахали!

Да уж… Пришел домой на побывку, а попал будто на советский аналог передачи «Давай поженимся!»

А в общем-то, все прекрасно!

У меня в кармане — два билета в кино. Впереди — больше половины увала! Погода — просто сказка! Рядом — веселая, красивая подруга детства, которую я тысячу лет уже не видел. Не та понурая Зоя Ивановна Лаптева, которую я видел в нулевых. А бойкая, жизнерадостная Зойка!

— Что ж, — подытожил я. — Будем считать, что сегодня наши родственники нам с тобой организовали классный вечер. И даже избавили от необходимости обсуждать рассаду и важность правильной расстановки посуды в серванте… Кстати, Зойка! Поздравляю тебя с переездом! Искренне рад за тебя и тетю Риту!

— Спасибо! — отозвалась подружка. — Отдельная квартира — это, конечно, круто! Только у меня этот переезд уже поперек горла стоит!

— А чего так?

— Да мама с бабушкой кучу всякого хлама с собой на Черную Речку перетащили! — вздохнула Зойка, цокая каблучками рядышком со мной. — Подшивки журналов. Миллион банок для варенья. Штук пятнадцать кипятильников. Стопок десять тюли, которую мы никогда не вешали. И сервиз на одиннадцать персон, из которого мы так ни разу чаю и не попили…

— Почему на одиннадцать? — изумился я. — Вроде ж на двенадцать полагается?

— Одну чашку с блюдцем таки грохнули при переезде, — без всякого сожаления отозвалась давняя знакомая.

— Сестра живет на Киевской, а фочка — на Киевской.

— Значит, на одной улице живут?

— Как аз на азных! Она — на Киевской, а она — на Киевской.

В кино шел фильм «По семейным обстоятельствам». Народ, сидящий в зале, сдержанно хихикал. Мы с Зойкой, согласно билетам, разместились на своих местах в последнем ряду. Местах для поцелуев.

Только вот никаких поцелуев мы с ней вовсе не планировали. Я для Зойки был просто пацаном со двора. Своим, верным, надежным. Тем, кто всегда придет на помощь, даст списать домашку и защитит от нападок хулиганов. Да и она, веселая, громкая, шебутная, прочно заняла в моем сознании место подруги детства.

Но я ничуть не обижался на маму с бабушкой за неудачную попытку сватовства. Ведь все было просто прекрасно!

Советский кинотеатр семидесятых.

Никакой тебе гогочущей публики с пачками чипсов и огромными ведрами попкорна. Никакой рекламы на полчаса. Люди пришли в кино просто смотреть кино. Сидят и наслаждаются старым советским фильмом.

Хотя какой же он сейчас старый? Только-только в прокат вышел.

— Постой… Погоди… — раздался вдруг шепот неподалеку. — Я так не могу!

— Да ладно! Никто не смотрит! Ну чего ты ломаешься?

— Да не могу я…

Шепот становился все громче. Кое-кто даже потихоньку начал оборачиваться.

— Никита… Не надо!

Никита?

Я, оторвавшись от прехорошенького личика Марины Дюжевой на экране, посмотрел в правый угол.

На том же ряду, только в уголочке, примостилась парочка.

Ба! Да это ж Никита! Тот самый смазливый нахимовец, которого у спального корпуса на Пеньковой улице чмокала в щечку девушка.

Я наклонившись вперед, посмотрел внимательнее. В темноте, конечно, плохо разберешь, кто есть кто, но, кажись, и впрямь сегодняшняя спутница нахимовца Никиты не имела совершенно ничего общего с той, на чьем колене он сейчас примостил свою наглую и уверенную лапищу. Та — невысокая, кругленькая, курносая… Одним словом — простушка. А тут — прямо супермодель!

Но этой супермодели, кажется, была совсем не по нраву настойчивость ловеласа в бескозырке.

— Никита… Не надо! — девушка уже в третий раз убрала настойчивую руку нахимовца.

Тьфу ты! Да какой же это нахимовец? Так, название одно! Только форму позорит.

Испуганный шепот барышни становился все громче, равно как и грубоватые намеки ловеласа, соскучившегося в казарме по женской ласке. Кое-кто даже потихоньку начал оборачиваться.

— Да хватит уже! — наконец во весь голос вскрикнула девушка.

Никита негромко ругнулся. Народ начал оборачиваться.

— Слышь, пацан! — придвинувшись ближе, негромко, но веско сказал я. — Руки убрал от девчонки!

— А то че? — не убирая рук, отозвался «Казанова».

И снова повернулся к девчонке.

— А то я тебе их вырву и в одно место вставлю! — неожиданно поддержал меня другой голос.

Это еще какой-то мужик вмешался. Массивный и грузный. Сидел, зажав между ног огромный портфель, и устало обмахивался «Вечеркой».

Еще какой-то парень, длинноволосый и плечистый, сидящий на два ряда впереди, тоже сурово глянул на Никиту.

Наглец, который уже было вскинулся, замолк. Покорно убрал от девчонки свои клешни. Даже чуток отодвинулся. А после сеанса, зыркнув на меня, точно волк, быстро куда-то ретировался вместе с ней.

— Фу какой мерзкий тип! — не сдержалась Зойка, глядя на удаляющуюся холеную фигуру в нахимовской форме. И спохватилась: — Ой! Это из ваших, что ли? Я сразу как-то не сообразила.

— К сожалению, — хмуро ответил я.

— И чего она его сразу не пошлет? — недоумевала честная и бесхитростная подруга детства.

— Фиг его знает, зачем вы, девочки, красивых любите, — пожал я плечами. — Да хрен с ним! Больно нужно на этого субчика время тратить! Пойдем-ка лучше пройдемся! А то я вспотел уже тут сидеть.

— Слушай, Антошка! — предложила Зойка. — А может, по ситро? За встречу! Ну раз уж шампанское тебе нельзя!

— Заметано! — согласился я. — По ситро. Я «Тархун» буду. Погнали! И потом по мороженому! Только чур, плачу я!

Эх, где же он… мой первый увал…

Как не бывал…

Снова двор Нахимовского училища. Десять свободных минут. Учебник английского и голова, которая, кажись, вот-вот лопнет от перенапряжения. Пятидесятилетний мозг нахимовца Молотова категорически отказывался воспринимать в душных коридорах ненавистный «Present Perfect». Надо срочно пролезть сквозь дебри этих «past»