Нахимовец - Сергей Шиленко

Ах, вон оно что!

Теперь понятно, зачем меня к начальству на ковер дернули. Надавили на полковника сверху. А он, в свою очередь, на меня решил давануть.

Клячкин опять за свое. Все надеется, что я подтасую факты в деле одного столичного мажора.

Я молчал.

— Оглох, что ль, Молотов? — крякнув, повысил голос Клячкин.

— Никак нет, товарищ полковник! — холодно отозвался я, не глядя на начальство.

— Я говорю, куму моему…

Я упорно делал вид, что не понимаю, о чем речь.

— Хорошо, товарищ полковник. А от меня-то что требуется?

Клячкин плюхнулся обратно в новенькое кресло. Оно жалобно заскрипело под полковничьим весом.

— В общем, так… — пальцы-сосиски снова забарабанили по столу. — Там не все так однозначно…

— Все однозначно, товарищ полковник! — отчеканил я. — Там 111-я статья полным ходом светит…

Уже расслабившийся было «полкан» рассвирепел. С неожиданной для его комплекции ловкостью подскочил и, нависнув над столом, уперся в меня маленькими глазками.

— Ты мне, Молотов, Ваньку не валяй! — под оплывшими толстыми щеками полковника заходили желваки. — Али я тебе не говорил⁈ Ты со своей жаждой справедливости у меня уже поперек глотки сидишь! Достал хуже горькой редьки!

Я не говорил ни слова. Просто ждал, пока закончится истерика.

Да уж… Со стрессоустойчивостью у Клячкина явно были нелады. Подкидывается по любому поводу. Если б не связи, хрен бы этот самодур и скандалист дослужился до полковника.

Первичный приступ вроде прошел. Клячкин, тяжело дыша, снова плюхнулся в кресло, вытер платком испарину, выступившую на лбу, и, дернув красноватой шеей, расстегнул воротник форменной рубашки.

— Этот Виталик, — уже более спокойно продолжило начальство, — пацан совсем.

— Ему восемнадцать, — резонно заметил я. — Детство давно кончилось. И потом, товарищ полковник, он не «бомбочку» из тетрадного листа с балкона бросил. И не стекло из рогатки выбил. Он со своими дружками человека инвалидом сделал.

— Да хорош тебе, Молотов! — зыркнул на меня исподлобья полковник. — Че ты мне тут лепишь? Каким инвалидом? Заживет на этом чудике все, как на собаке. Башку ему прооперировали. Переломы срастутся. А пацан уже получил свое. Папаша лещей дома выписал. Я его батю хорошо знаю. Рука у него горячая.

Поздновато выписал. Надо было выписывать гораздо раньше. Когда в дурной голове малолетнего ублюдка только-только начали появляться идиотские мысли. Тогда «лекарство» подействовало бы гораздо эффективнее. А сейчас поздно давать поджопники и мороженого лишать. Этот Виталик — давно не детсадовец. Пусть отвечает по всей строгости.

— Он же вроде первым в «Скорую» позвонил… — продолжал полковник.

— В «Скорую» позвонил свидетель! — поспешил уточнить я. — А подследственный, который куму Вашему родичем доводится, со своими приятелями, то есть подельниками, решил смыться, как только понял, что дело швах. Хорошо хоть неравнодушные граждане вмешались и задержали всю компанию.

— А может быть, и сам позвонил, — явно на что-то намекая, протянул Клячкин. — Сразу осознал и раскаялся. Ведь возможен такой исход событий. Да, Молотов? Позвонил в «Скорую»… Оказал первую помощь пострадавшему…

Ах вон оно что…

— Нет, товарищ полковник! — отчеканил я. — Не может.

Клячкин снова рассвирепел. Даже с места вскочил и подбежал ко мне.

— Сдай назад, Молотов! — прошипел он, брызжа слюной. — Хорош корчить из себя рыцаря без страха и упрека! А не то…

И попытался схватить меня за грудки.

Я не дал. Вовремя перехватил пухлые запястья и с силой оттолкнул от себя грузное тело полковника.

А потом вдруг все пропало. И я провалился в тяжелую, липкую, давящую темноту.

* * *

Что-то скрипнуло.

Я дернулся и открыл глаза.

Никакого душного кабинета нет и в помине. Надо мной — свежевыбеленный потолок казармы Нахимовского училища.

Делся куда-то и полковник Клячкин, крайне обеспокоенный тем, что юный родственничек его кума вот-вот отправится мотать заслуженный срок.

Ан нет. Никуда не делся мой давний оппонент. Тут он, родимый. Никуда не пропал. Только весит он сейчас килограмм на пятьдесят меньше. И до полковничьих погон ему еще, как до Китая пешком. Никакой он не полковник, а очень даже «рыбан», «рыба»… Новичок то бишь. Настоящим «питоном» он позже станет.

Змея тут ни причем. Просто нахимовцы так издавна сами себя называли. Еще с сороковых годов, когда в училище постигал азы морского дела отец нашего «Мачты» — нахимовец Карим Ахметов, один из первых «питонов». Все они — воспитанники. Для простоты — «воспитоны». А еще короче — «питоны». А училище — «Питония». Так и повелось.

Я зевнул, потянулся и повернулся на бок.

И с чего мне вдруг приснился 2008-й?

Дело этого придурка я хорошо помнил. Клячкин, поняв, что я не пойду ни какую попятную и не стану подтасовывать факты, подключил тяжелую артиллерию в виде знакомых «наверху».

Ух и попили из меня тогда моей майорской кровушки! Прессовали «сверху» знатно. Были и звонки, и вызовы на ковер, и повторные настойчивые просьбы «быть лояльнее»…

Но я не сдал назад ни на миллиметр. И мажор, и его подельники получили свое. А вот меня потом о-очень долго лишали премии… И майором я стал гораздо позже своих сослуживцев. Да так им и остался.

— Э! — я вдруг встрепенулся. — Алло! Ты тут чего забыл? Я к тебе обращаюсь!

Пойманный с поличным ночной гость вздохнул и неохотно повернулся.

Костик Зубарев собственной персоной.

А он-то что у забыл у моей тумбочки?

— Зубарев! — зевая и садясь на кровати, протянул я. — Чего ты приперся? Насколько я помню, живешь ты через три койки! Что, спросонья тумбочки перепутал?

Костик молча. Стоял, спрятав руки за спину.

— Повторяю вопрос! — вздохнул я. — Пока без физического контакта. Нахимовец Зубарев! Что ты забыл в моей тумбочке?

Опять игра в молчанку.

— Значит, так, Зубарев! — веско произнес я. — Или ты молча даешь мне то, что у тебя в руках, или я завтра после подъема всем говорю, что ты крыса! И вот тогда не обессудь. Считаю до трех, два пропускаю! Раз…

Ночной визитер нехотя вытянул руку вперед.

Через секунду в моей ладони оказался листочек, исписанный мелким бисерным почерком.

Я развернул его.

Да это ж та самая шпаргалка!

Листочек, который мне так вовремя подогнала девушка Костика Маша. Полезная и нужная вещица. Девушка Зубарева меня не обманула — там и впрямь английские времена были разжеваны «от» и «до». Даже такому тугодуму, как я, который язык Шекспира в последний раз практиковал больше тридцати лет назад, многое стало понятно.

А Костику-то она зачем? Он у нас вообще любитель истории. А инглиш ему — как собаке пятая. Парень зубрит, конечно, всякие там «be — was/were — been», но без особого удовольствия. Просто