Нахимовец - Сергей Шиленко

— Зубарев! — стараясь никого не разбудить, недоуменно прошептал я. — Ты с дуба рухнул? Нафига тебе инглиш на ночь глядя? Я уж было подумал, что ты в себе лошадь решил убить, и сигареты у меня в тумбочке ищешь…

Костик потупился. А потом взглянул на меня с нескрываемой враждебностью и зло прошипел:

— Что у тебя с ней?

— С кем?

— Ты знаешь, с кем? — Зубарев дернул тощими плечами, еще больше нахмурился и сжал кулаки. — С Машей. Откуда ты ее знаешь? И с чего вдруг вы с ней языками зацепились? Почему она тебе какие-то записки передает?

А! Дошло наконец! Ну, теперь понятно, с чего вдруг у Костика посередь ночи проснулась такая тяга к знаниям. Наш ревнивец в своем репертуаре.

— Стоп, стоп! — я предостерегающе поднял руку. — Хорош!

— Маша — она моя! — снова прошипел Зубарев, метая взглядом молнии из-под кустистых бровей. — Мы с ней уже год вместе!

— Все верно! — миролюбиво согласился я. — Маша — женский род. «Она моя». Молодец! Совет вам да любовь! Будет сын — назовите Антоном в мою честь. А теперь ложись-ка спать! Хорош лунатить! И «шпору» мою, — я, подавшись вперед, ловко выдернул из рук Зубарева листочек, — верни на базу. А еще раз увижу, что ты по моей тумбочке шаришь — я тебя вокруг нее узлом завяжу. Understand?

— Э, пацаны! — приподнялся на подушке проснувшийся старшина Ахметов. — Вы чего?

— Ничего, Марат! Все в порядке, — ответил я, снова укладываясь. Костик тем временем понуро протопал к себе в койку. — Просто тут некоторым на ночь глядя захотелось английский повторить… Спи!

— Слышь, Молотов! — одернул меня на следующее утро Марат.

Мы уже дружным строем притопали в учебный корпус.

— Слышу, пока не жалуюсь! — беззаботно отозвался я. — Иначе бы медкомиссию не прошел и в училище не поступил.

— Я серьезно! — нахмурился старшина Ахметов.

— Хорошо! — покладисто отозвался я. — Тогда я нахмурю брови! Ну? Так годится?

— Антон! — наседал старшина. — Что у вас с Зубаревым? Вы чего с ним цапаетесь? Я еще на завтраке заметил. Он на тебя зыркает, как ОБХСС на спекулянта.

— Цапаются кошки в цирке у Куклачева, — снова отшутился я. — А что с Зубаревым, я понятия не имею. Ты у него, Ахметов, сам спроси. Может, не с той ноги встал. Может, «гады» натерли. Или бляха на ремне жмет. Откуда я знаю?

Я прикалывался. На самом-то деле я, конечно, хорошо понимал, почему Костик, с которым у меня никогда не было никаких конфликтов, вдруг воспылал ко мне неприязнью.

Зубарев был самым настоящим, патологическим ревнивцем. Он ревновал свою Машу буквально ко всем: к соседу по парте, к прохожему, посмевшему ей улыбнуться, и, кажется, даже к фонарному столбу.

А уж ловеласа Никиту, воспитанника второго курса, он и вовсе готов был со свету сжить. Зуб даю: если б они с Угловым жили в одном кубрике, Костик бы точно ночью попытался придушить его подушкой. Только вот негоже «рыбану» на «старшаков» наезжать.

Вот и теперь у нашего Зубарева от ревности совсем крыша поехала. Бедная его Маша! Даже не представляю, каково гулять с таким Отелло. А ведь мы с ней всего-то парой слов перемолвились. Да вот шпаргалку она мне передала… Что ж теперь, в изменницы записывать бедную девчонку?

— Ладно, — отстал от меня старшина, поняв, что ровным счетом ничего не добьется. — Не хочешь рассказывать — не надо. Но мне проблемы в классе не нужны.

— Можно подумать, мне они нужны… — хмыкнул я.

И так забот полон рот. В пятьдесят лет вспоминать инглиш, тангенсы-котангесы и прочие премудрости — та еще задачка. А еще — строевая, наряды и куча всего прочего.

Но тут Ахметов резко подскочил, а следом за ним — и все остальные.

— Товарищ преподаватель! — хорошо поставленным командирским голосом отчеканил Марат. — Двадцать третий класс на урок истории собран…

— Хорошо, хорошо! — нетерпеливо отмахнулся вошедший — тяжелый, грузный историк Александр Матвеевич Подольский. — Сегодня без доклада. И так опоздал. Начнем!

Подольский плюхнул на стол объемистый кожаный портфель, уселся на стул и, обмахиваясь платком, начал:

— Начнем с опроса! Вам было задано подготовить к сегодняшнему уроку по одному интересному факту из истории русского флота, связанному с морской формой. Ну, что? Идти по алфавиту? Или есть желающие кинуться грудью на амбразуру?

Не успел он договорить, как вверх взметнулась рука в синей фланке.

— Зубарев! — улыбнулся Подольский. — Ну, чем Вы нас порадуете?

Костик вскочил.

— У меня, — пригладив волосы, начал парень, — исторический факт, связанный с гюйсом.

— Так, так… — роясь в портфеле, отозвался препод. — Я весь внимание!

— Три полоски на гюйсе, — уверенно начал Зубарев, — знаменуют собой три великих морских сражения.

— Точно так! — улыбнувшись, подтвердил Подольский. — И какие же это сражения?

— Чесменское, — загибая пальцы, начал перечислять Костик, — оно было в 1770 году. Тогда наш флот разгромил турков… Гангутское, 1714 года… Мы тогда шведам задали жару! И… и Цусимское!

— К-какое? — переспросил историк. Довольная улыбка мигом сползла с его полного лица. — Какое сражение, нахимовец?

— Цусимское! — с гордостью отчеканил Зубарев, чрезвычайно собой довольный. — Тогда…

— Нахимовец Зубарев! — нахмурившись, перебил его Подольский. — Вы ничего не путаете?

— Никак нет! — гнул свою линию любитель ночных шастаний по чужим тумбочкам.

— А мне кажется, Вы не выспались! — рявкнул препод громко стукнув пятерней по столу. — С ума сошли? В Цусимском сражении 1905 года, нахимовец Зубарев, наша эскадра была полностью разгромлена!

— Вот это дал наш «Геродот»! — громко прошептал Мишка Черепанов. — Со всего размаху в лужу сел! А я-то думал, он сечет в истории!

Костик покраснел как рак.

— Стыдно не знать, нахимовец! — укоризненно покачал головой Александр Матвеевич. — Попали пальцем в небо! А еще вызвались первым отвечать! Ладно. С вашего позволения, я оставлю это выступление без оценки. Подготовитесь получше и ответите в следующий раз. Есть желающие поправить ответ Зубарева?

Я поднял руку.

— Молотов? — поднимая голову, уточнил преподаватель.

— Так точно! — вскочил я. — Нахимовец Молотов!

— Слушаю!

— Третья полоска на гюйсе, — отчеканил я, — нанесена в честь Синопского сражения 1853 года. Тогда российская эскадра под руководством вице-адмирала Нахимова полностью разгромила турецкую эскадру Османа-паши в Синопской бухте. Турки тогда потеряли почти весь флот из пятнадцати кораблей. А человеческие потери составили более трех тысяч человек.

— Верно! — довольно гаркнул слегка глуховатый Подольский. К нему снова вернулось хорошее настроение. — А у героического русского флота не затонул ни один корабль! Ни один! Это ли не повод, чтобы гордиться?

Тут он, помрачнев, снова кинул взгляд на желающего провалиться сквозь землю Зубарева:

— Стыдно не знать подвигов адмирала Нахимова. Вы ведь нахимовец, Зубарев!