Тайна лесного омута - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Четыре случая? — переспросил Гагарин. — За два года?

— Может, больше. Я не считал. — Исправник вздохнул.

Четыре дворовые девки. Чёрный экипаж. Софья Мелецкая. Весна. И все — в воде.

— А кто эти девушки? Чьи они были?

— Разных помещиков. Одна — у Кирьяновых, другая — у Шереметевых, третья — у Засекиных. — Исправник помолчал. — Четвёртая — у Захарова, Григория Андреевича. Правда, та гулящая была. Тело нашли в речке ниже по течению.

Настя предпочла бы ещё раз оказаться на кладбище и испугаться, увидев открытую калитку, чем отправляться с визитом к помещице Черкасовой. Но отказаться было бы нарушением всех правил — дамы Засекины обязаны нанести ответный визит. Обещали ужин с рассказами о привидениях, и это единственное, что хоть как-то утешало.

День выдался на редкость благоприятным. Небо словно вычистили до блеска, как дорогую фарфоровую чашку, и ни одно облачко не решалось нарушить голубую безупречность. Солнце стояло высоко, щедро заливая лес золотым светом. И такой покой, такая безмятежность царили вокруг!

Экипаж Засекиных — просторная карета, которая и привезла Настю из Серафимовска, — катилась по лесной дороге, поднимая за собой столбы мелкой, тёплой пыли.

Княгиня сидела напротив дочери и племянницы, погружённая в свои мысли. Рука изредка поднималась, чтобы поправить кружева на воротнике. Наташа смотрела в окно, тихая, смирившаяся с неизбежностью визита. А Настя не могла оторваться от пейзажа.

Все три усадьбы соседствовали, образуя треугольник среди лесов, если прочертить между ними прямые линии. Но лес здесь был совсем не тот, что у усадьбы Мелецких. Там деревья стояли стеной — мрачные, сырые, хранящие тайны. Здесь же березовая роща создавала ощущение света и праздника. Стволы, белые и тонкие, казались нарядными, словно девицы на гулянье; листва дрожала на ветру, переливаясь всеми оттенками зелёного, от изумрудного до золотисто-зелёного. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, падая на дорогу светлыми пятнами, — казалось, что карета едет не по земле, а по ткани, расшитой золотыми нитями.

Воздух внутри экипажа был тяжёлым от запаха духов княгини, но стоило чуть высунутся в окно, как внутрь врывалось дыхание лета. Пахло разогретой сосновой смолой, сухими травами, полынью и мёдом. Где-то рядом в кустах стрекотали кузнечики; их треск сливался со стуком колёс в единую, убаюкивающую симфонию.

— Какая благодать, — невольно вырвалось у Насти.

Княгиня взглянула на неё как на помеху своим важным мыслям.

— Да, лето нынче удачное. Сено будет доброе.

Настя кивнула, взгляд её снова устремился наружу. Дорога петляла, огибая старые пни и лужайки, заросшие земляникой. Красные ягоды горели на солнце, как маленькие рубины. Иногда лес расступался, открывая вид на поля. Озимая рожь стояла высокая, спелая; колосья клонились к земле, волнуясь под ветерком, словно море. Васильки, рассыпанные среди золотых стеблей, казались капельками неба, упавшими на землю.

Лошади шли бодро. Кучер, старый Ефим, погонял их не кнутом, а ласковым окриком. Копыта глухо стучали по утоптанной земле; пыль оседала на листьях придорожного разнотравья, но даже она казалась частью этого тёплого, живого мира.

Настя подумала о том, как странно устроена жизнь. За этим окном жизнь бьёт ключом. Пчела садится на цветок, жаворонок поёт в вышине, хлеб зреет для будущего урожая. А всего в нескольких верстах отсюда, в мрачной усадьбе, сидит парализованный человек, скорбящий о погибшей дочери. Природа не замечает человеческих трагедий. Она продолжает сиять, независимо от того, кто живёт в усадьбах — добрые люди или убийцы.

— Приехали, — объявила княгиня.

Карета замедлила ход. Лес снова сомкнулся вокруг дороги, но теперь сквозь ветви уже проглядывали крыши усадьбы Черкасовых.

Здесь не было величественной тишины Засекиных. Слышался лай собак, крик петухов, где-то скрипела телега. Солнце светило ярко, освещая даже те уголки, которые хотелось бы скрыть в тени.

Настя поправила платье. Красота дороги осталась позади; впереди была встреча с женщиной, чья бесцеремонность известна всей губернии. Но тепло солнца ещё сохранялось в тканях платья, и этот запас света должен был помочь ей выдержать предстоящий визит.

— Помните, девочки, — сказала княгиня, принимая торжественный вид. — Мы гости. Мы выше обид. Уж такая она есть, Черкасова. Добрососедские отношения превыше всего.

Настя поймала взглядом луч солнца, скользнувший по дверце кареты, и вздохнула. Лес провожал их шелестом листвы, словно желая удержать в своём безопасном, золотом мире. А карета уже въезжала во двор, поднимая очередной столб пыли, — и сказка лета сменилась прозой визита.

В доме — приземистом, широком, с длинной террасой вдоль всего фасада и деревянными колоннами — пахло воском, пирогами и почему-то квашеной капустой, хотя кто квасит её в июне?

— Ватрушечек откушаем, — Черкасова была на удивление миролюбива и незлобива. — Васёна творог всё утро мяла, изюмцу не пожалела. А сначала за стол, к студню да лапше, и пшенник заделали с молочком, да на прижарке… И лапша не проста, с гусиными потрохами.

— Погоди, Марь Васильна, дай с дороги отдышаться, — замахала руками княгиня Засекина.

— А чтоб отдышаться, это кваску надобно. Холодненький, только из погреба приказала поднять, как знала.

В самой середине стола установили громадный самовар, а вокруг разложили плюшки и ватрушки. Ветер колыхал занавески; за открытыми окнами кто-то окликал Васёну, требовал немедля идти к барыне; крик подхватил петух. А солнце ласково поглаживало и белую скатерть, и золочёный пузатый самовар. Было во всём этом что-то такое доброе и домашнее, что Настя подумала: а может, оттого так груба и бесцеремонна Черкасова, что чувствует себя в княжеских усадьбах не в своей тарелке — вот и нападает, и гоняет княгинь да графинь всяких, чтоб не показать смущения?

Казалось, ужин никогда не кончится, но всё было так просто и так вкусно, что Настя с удовольствием пробовала и пшенник на прижарках, и лапшу на гусиных потрошках да гороховом отваре, а уж ватрушечки…

Ватрушки выглядели внушительно. Они были крупными, пышными, с толстыми бортами из сдобного теста, запечёнными до глубокого золотисто-коричневого цвета. Казалось, будто тесто дышит — настолько оно было мягким даже на вид. В центре каждой ватрушки, в углублении, лежала творожная начинка, щедро припорошенная сахарной пудрой, которая начала подтаивать от жара, превращаясь в белую глазурь.

Но главное украшение — изюм. Крупный, тёмный, щедрой рукой добавленный в творог. Изюмины набухли от влаги и сахара, темнели бусинками в рыхлом желтоватом твороге.

Настя, чьи купеческие глаза мгновенно оценивали качество товара, отметила про себя: изюм добротный, не прошлогодний. Тесто вымешано хорошо, видно, что