Ставка на любовь - Ольга Дашкова

– В следующий раз, – сказал я Маше.

– Ты всегда говоришь в следующий раз.

– Маша, – сказала Дарина. – Иди открывай.

Маша вздохнула с видом человека которого вечно не понимают. Пошла к двери. Скрылась. Мы стояли у подъезда. Февраль, темнело рано, фонарь над входом мигал иногда.

– Дальше сама, – сказала Дарина. – Иди.

– Угу.

Я не уходил. Она смотрела на меня секунду, две.

– Зор?

– Да.

– Иди домой.

– Иду.

Она развернулась. Пошла через двор к подъезду, он был в глубине, через арку, там темнее. Фонарь у той арки не горел совсем. Я смотрел как она идет. Что-то, нет не мысль, не решение, просто что-то тихое и неприятное шевельнулось внутри. Поздно. Двор. Темная арка.

Маленький город, но это не значит безопасный. Я пошел следом. Тихо, не окликая.

Услышал раньше чем увидел. Мужской нехороший голос. Тихий, с той интонацией которая хуже крика.

– Ну куда торопишься. Подожди.

Я прошел под аркой. Дарина стояла у подъезда спиной к стене, руки чуть подняты. Перед ней Семен. Близко, слишком близко, рука на стене рядом с ее головой. Блокировал.

– Не ломайся, – говорил он. Тихо, почти нежно ,это было страшнее всего. – Московский уедет. А ты здесь останешься, никуда не денешься, так что не ломайся.

– Семен!

– Решила ему дать? – сказал он. – Думаешь он на тебя смотрит? Ты нищая, Лаврова. Дочка убийцы. Ты для него никто, он поиграется…

Дальше я не слышал. Не потому что он замолчал.

Просто внутри что-то отключилось, как рубильник, резко, без предупреждения. То место где накапливается все что долго держишь. Мама в телефоне за три дня до, я торопился. Фотография переставленная с полки. Денис с улыбкой. И Дарина у стены, и его голос, тихий, нежный, страшный.

Схватил Семена за плечо и развернул. Он не успел даже удивиться.

Дальше было вспышками.

Его лицо. Хруст, не кость, просто снег под ногами. Моя рука. Его рука которая пытается закрыться. Белый снег вокруг. Что-то кричат, далеко, как через вату.

– Клим! Клим, стоп!

– Зор, хватит! Хватит!

Голос Дарины был близко, очень близко. Что-то обжигает лицо. Холод. Снег, она бросила снег мне в лицо, горсть, прямо в щеку. Я остановился. Дышу. Тяжело, быстро. Смотрю вниз.

Семен лежит на снегу. Не без сознания, шевелится, кряхтит, рука у лица. Кровь, темная на белом. Снег вокруг него примят.

Мои руки. Я смотрел на свои руки. Костяшки красные. Правая болит. Тишина. Поднял взгляд. Дарина стояла в двух шагах. Смотрела на меня. Не на Семена, на меня.

Лицо у нее было, я не умею это описать. Не ужас в том смысле в каком кричат и убегают. Другое. Как будто она видела что-то что не хотела видеть и теперь не знает что с этим делать.

– Дарина.

Она молчала.

– Ты...

– Я в порядке, – сказала. Тихо. Ровно. Слишком ровно.

Семен застонал. Перевернулся на бок. Медленно сел, держась за лицо. Посмотрел на меня снизу вверх. Что-то в его взгляде было, но не злость. Что-то другое. Почти похожее на страх.

– Сука, ты у меня за это еще ответишь, москвич.

Встал. Качнулся. Пошел не говоря ни слова через арку, не оглядываясь. Шаги по снегу. Потом тишина.

Мы с Дариной стояли в темном дворе. Фонарь не горел. Снег вокруг белый, чистый, и это пятно где лежал Семен, примятое, с темным. Я смотрел на свои руки. Денис. Гипс на две недели. Отец в машине, молчит всю дорогу. Едешь к Гале.

Я думал что научился останавливаться.

Я думал – сегодня получилось, этого пока достаточно.

Недостаточно.

– Зор.

Поднял взгляд.

Дарина смотрела на меня. Все то же лицо, сложное, закрытое, но что-то в нем живое и растерянное. Она редко бывает растерянной. Я это знал.

– Ты слышал что он говорил, – сказала она. Не вопрос.

– Слышал.

– И поэтому.

– Да.

Она молчала секунду.

– Ты не должен был, – сказала она.

– Знаю.

– Это мое дело. Я справляюсь.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Я не ответил сразу. Смотрел на нее, на каре в темноте, на зеленые глаза которые в темноте почти черные, на лицо которое умеет быть закрытым и сейчас не до конца закрыто.

– Не знаю.

Честно. Правда не знал. Она смотрела на меня еще секунду. Потом отвела взгляд.

– Иди домой, Зор.

– Дарина.

– Иди. Пожалуйста.

Последнее слово она говорит редко. Почти никогда. Я кивнул. Пошел через арку. Обернулся один раз, у выхода. Она все еще стояла в темном дворе. Смотрела в снег.

Шел домой и думал о ее лице, таком растерянном, живом, незакрытом. И о своих руках. И о том что я снова не удержался.

Только на этот раз из-за нее.

Это было другое. Не лучше и не хуже. Просто… другое.

Дарина. Февраль. На следующий день.

Не спала. Не потому что не пыталась, а просто лежала и смотрела в потолок и думала об одном и том же по кругу. Темный двор. Белый снег. Темное пятно на белом. Его руки. В три ночи встала. Выпила воды. Вернулась. Легла снова.

Семен сам виноват, это правда. То что он говорил, то как стоял, рука на стене рядом с моей головой. Я справилась бы. Я всегда справляюсь.

Но Клим не знал этого. Или знал, и все равно не смог.

Вот это меня не отпускало. Не то что он сделал. То что не смог не сделать. Это разные вещи, я чувствовала разницу и не знала что с ней делать.

В шесть утра встала окончательно, разбудила Машу, сделала завтрак. Заплела ей косу, Маша ныла что тугая, я переплела. Отвела в школу.

Клим стоял у входа. Как всегда руки в карманах, воротник поднят, увидел меня, кивнул. Я прошла мимо. Не грубо, просто прошла. Не остановилась, не посмотрела. Зашла в школу, сняла куртку, пошла на урок.

Чувствовала как он смотрит вслед. Не обернулась.

Семен пришел к третьему уроку. Я увидела его в коридоре: разбитая губа, под глазом желто-синее, ходит