Видеосалон 1986 - Павел Смолин
Секция «атлетической гимнастики» в подвале дома на Пионерской, которая стала гимнастикой только с восемьдесят первого, когда за карате стали давать до пяти лет. Вход по знакомству, на дверях расписание кружка мягкой игрушки.
Я переводил дальше. Голос не дрогнул. Следующие сорок минут я работал не на весь зал, а на четверых.
Не подхалимничал — добавил точности там, где обычно можно смазать. Когда Шварценеггер брал оружие, назвал каждый ствол по имени, хотя мог бы сказать «взял автомат». Когда пошла драка в участке, замолчал совсем и дал им смотреть.
Тот, который сел первым, за весь фильм не шевельнулся ни разу.
Кассета кончилась. Свет.
Народ повалил к выходу, гудя, пересказывая друг другу то, что все только что видели своими глазами. Через минуту в красном уголке остались я, перемотка, тётя Валя со шваброй в дверях и четверо.
Тётя Валя посмотрела на них, посмотрела на меня, беззвучно сказала мне что-то губами и ушла в коридор.
Первый подошёл к столу. Лет двадцать пять, невысокий, с тем самым спокойным лицом, по которому ничего не понять. Взял коробку от кассеты, посмотрел на самодельную наклейку.
— Ты переводил, — сказал он.
Не спросил.
— Я.
— Сам?
— Сам.
Он положил коробку.
— У Гриши на Октябрьской тоже показывают. Там переводчик в нос гундосит, ничего не разобрать. — Пауза. — У тебя лучше.
— Спасибо.
— Это не комплимент. Это факт.
Мне это скорее нравилось.
— У вас есть про восточные единоборства? — спросил один из тех, что стояли сзади, и тут же получил от старшего короткий взгляд, от которого заткнулся.
Но вопрос прозвучал, а у меня был на него ответ — Славикова цепочка уже запущена:
— Сейчас — нет, но будет. «Выход Дракона». Брюс Ли. Семьдесят третий год. Копию обещали третью. Я проверю — хуже не покажу, там надо видеть всё. Драка в зеркальном зале просто атас.
Тишина за спиной у старшего стала другого качества.
— Когда? — спросил он.
Правильный вопрос. Не «сколько», не «а не врёшь» — «когда». С человеком, который спрашивает «когда», можно иметь дело.
— Недели две. Идёт через Москву, я тут не ускорю. Салон работает среда, пятница, суббота, с семи. Как кассета придёт — вы узнаете первыми. Додзё ваше знаю.
Главный от «додзё» расплылся в улыбке, кивнул и протянул руку:
— Мурат.
Я пожал.
Трое за его спиной чуть заметно расслабились, и один — самый младший, лет девятнадцать, с уже сломанным носом — не выдержал:
— А в зеркальном зале — там правда с зеркалами?
— Там правда с зеркалами.
— Ой, мля, — с чувством выдохнул он.
Мурат вздохнул, как вздыхает старший брат. Потом достал из кармана куртки деньги, отсчитал шесть рублей и положил на стол, рядом с коробкой от «Терминатора».
— Вы с середины смотрели, — заметил я.
— Досмотрим, — сказал Мурат. — В среду зайдём. На целого.
Они вышли — тем же порядком, младший последним, придержав дверь.
Тётя Валя вернулась со шваброй раньше, чем я успел собрать выручку.
Мыла она молча, углами — хотя по договоренности мыть должен был я, вот она, трудовая совесть получающей аж тридцать как бы совсем не заслуженных личным трудом денег — поглядывая на меня, и по этим взглядам было понятно: у неё есть сообщение, и она выбирает форму подачи.
— Эти-то приличные, — наконец кивнула она на дверь, опершись на ручку швабры. — Местные, с Пионерской. Старшего знаю, он Зинаиды-крановщицы сын. Спортсмены.
— Хорошо, — кивнул я.
— А я чего сказать хочу. — Она отжала тряпку. — Те двое, что ко мне летом приходили. Которые срамоту крутить предлагали, я тебе говорила. Они вот такие же были с виду. Спортивные, куртки, стрижки. Только не наши. С того берега.
Швабра прошлась под первым рядом и вернулась.
— Я к тому, — заключила тётя Валя, — что по виду они одинаковые. А ты разбирайся давай, кто есть кто. Помещение казённое.
Я записал это — не в тетрадь, туда такое не записывают. В ту же боковую память, где уже лежало её летнее «двое приходили».
Спортивные. С того берега. Предлагали срамоту и получили от ворот-поворот.
Пока это были просто приметы.
Я собрал со стола выручку, шесть муратовских рублей положил отдельно, перемотал кассету и выключил свет.
Ноябрь восемьдесят шестого. За окном мело.
Я улыбался, чувствуя, что все наконец-то правильно.
Глава 9
Четверка каратистов пришла в среду к началу сеанса. Зал к их приходу устоялся: двадцать восемь сидячих, человек семь стоячих — вторая неделя, сарафан работал, и «Терминатора» город смотрел уже не по легенде, а по второму разу, приводя тех, кто не поверил пересказу.
Каратисты вошли без пятнадцати семь, и зал перестроился сам, как перестраивается вода вокруг камня. Никто ничего не говорил — просто на втором ряду образовались четыре свободных стула, а те, кто их освободил, оказались у стены с таким видом, будто там и стояли.
Я отметил порядок посадки. Первым — Мурат. Потом здоровый, которого Мурат, двигая стул, назвал Кабаном, и это было не прозвище, а, судя по плечам, диагноз. Потом Тёма со сломанным носом. Четвёртый сел последним и молчал — как я успел понять ещё с пятницы, это было его основное состояние.
Смотрели они не так, как зал.
Зал ахал, ржал, комментировал и жил. Эти четверо работали. На погонях сидели ровно, на диалогах ровно, а на каждой драке — я видел это боковым зрением, не отрываясь от микрофона, — у всех четверых менялась посадка: спина отделялась от спинки стула, вес уходил вперёд, на края сидений. Четыре человека смотрели кино всем телом.
После сеанса Тёма задержался у стола.
— А чего он в конце руку так? — Тёма показал, как Терминатор в конце тянул руку. — Ему же полтуловища оторвало. Больно же.
— Ему не больно. Он машина.
— Машина, — повторил Тёма с сомнением. — А чего тогда страшно?
Вопрос был, между прочим, на уровне хорошей киноведческой статьи, и я ответил честно:
— Потому что ему не больно. Всё, что нас останавливает, его не останавливает. Страшно не то, что он сильнее. Страшно то, с чем нельзя договориться, он не устает, и всегда придет за тобой.
Тёма думал над этим секунд пять, шевеля сломанным носом.
— Как военкомат, — подобрал он наконец аналогию.
Кабан, ждавший его у двери, издал короткий звук, который у него, видимо, означал смех.
Три недели прошли как хорошая смена — в работе, которую не замечаешь. Салон набирал ход. Среда, пятница, суббота, с семи. К концу второй недели у меня сложился штат, которого я не нанимал. Юрка сам себя назначил на билеты. Стоял