Другая жизнь Ромы Гончарова 6 - Поток Нейтрино

Глеб думать мне не мешал, молчал до Яузы и прятался от промозглого ветра, втянув голову в плечи и засунув руки глубоко в карманы куртки.

— Ром, — наконец проговорил он, и я удивился тому, насколько обиженно прозвучал его голос. — Вот зачем ты так? Они же реальные деньги предлагали! Аж триста рублей сразу! И мастерскую! Вот только не рассказывай мне про мороз и севшие батарейки, я сам тебе про комнатную температуру напоминал, помнишь? Так они бы эти испытания и оплатили! Это же их деньги, им и проверять.

Вот это да. Как-то не учел я того, что моему напарнику, в отличие от меня, реально восемнадцать. А молодой пацан, не нюхавший жизни, но привыкший считать себя самым умным, — это, по правде говоря, ужасный ужас. У него перед лицом помахали морковкой, и перспективы застили ему глаза. Он сейчас уже вообще ничего, кроме трехсот рублей и мастерской, не видел. А хуже всего то, что был абсолютно уверен в своей правоте.

— Оплатили бы, — согласился я. — Через свою кассу, по своей смете, и к концу испытаний у них были бы наши схемы и исходники в исключительном пользовании, а у нас зарплата и десять процентов от того, что они насчитают. Проверку я хочу провести не меньше твоего, Глеб, и за их деньги тоже. Но только после договора, в котором написано, что остается нашим. Иначе после проверки распоряжаться разработкой будут только они.

— А если мы до января будем договор обсуждать, а они за это время про нас забудут? — воскликнул он.

Эх, подростковый максимализм, горячность. Глеб думал, что ему тут оказывают огромную услугу за его красивые и умные глаза, и ни в какую не желал поверить, что таких пацанов, как он, полно, и по факту их просто используют, пока те не набьют своих шишек, не повзрослеют и не научатся отличать действительно важное от блестящих фантиков.

— Если фирма забудет про прибор за два месяца, значит, он ей не так уж и нужен, — пожал я плечами. В конце концов я уже прожил одну жизнь и умел ждать. Ждать и думать наперед. — А если нужен, подождут договора.

— Легко тебе говорить, — огрызнулся Глеб и покрепче перехватил сумку. — Ладно… Посмотрим, что они пришлют.

И то, как прозвучало это «ладно», мне совершенно не понравилось. В итоге до метро мы шли молча, и молчали по-разному: я довольный, а он обиженный. Я защищал нашу общую читалку, и еще в мастерской мне казалось, что он это понимает.

Вот только теперь стало ясно, что Глеб, очарованный мыслью о быстрой реализации идеи, вообще не думает на два шага вперед и, что хуже всего, упорствует и злится.

Корф, которого я, признаться, уже не ждал, написал мне в седьмом часу, когда я уже сидел над решебником, а Кан дочитывал задание: «Гончаров, нам пора серьезно поговорить, только без твоих шестерок. Я сам приду».

Хмыкнув, я показал экран Кантемиру.

— Напиши, что может прийти, но при мне, — посоветовал он, хищно осклабившись. — Других шестерок не будет, за это я отвечу.

Что ж, мысль была разумная. Встречаться с Корфом наедине мне не хотелось, а снова созывать толпу, как на концерт с дегустацией, сейчас точно не стоило. Поэтому я быстро набрал: «Приходи, но я буду с соседом».

Корф не ответил, но вскоре явился лично, причем ввалился без стука. Правда, дверь за собой закрыл так осторожно, будто в коридоре кто-то спал. Костюм на Феликсе был тот же, новый, что и в клубе, только без галстука. Кан молча кивнул ему на стул у стола, а сам остался на своей кровати, и Корф покладисто сел. Надо же, кажется, на фоне грозящих неприятностей мозги у барона все-таки включились и жопное чутье подсказало ему, что настало время засунуть гонор куда подальше.

— Гончаров, давай по-человечески, — начал он, глядя в пол. — Я все тебе отдам, все, что есть. А ты скажешь приставу, что я ни при чем, что меня использовали. Это же правда. Меня использовали!

Вот это да. Здорово же его припекло, испугался Феликс по-настоящему. И его, кстати, вполне можно понять, тут уже пахнет не разборками в общаге, а уголовным разбирательством, на котором он, барон Феликс Корф, будет не красоваться свидетелем, а обтекать обвиняемым.

— Нет, — покачал я головой. — Из дела я тебя не выведу, Феликс, ты в нем по самые уши. Ты меня сейчас просишь соврать ради тебя, такого никогда не будет, ты и сам это понимаешь. Единственное, что я могу, — это приложить к заявлению все, что ты хочешь показать, и написать, что принес ты все сам и показал целиком. Для пристава тут существенная разница. А отвечать за то, что натворил, все равно придется.

Как ни странно, Корф не вспылил и не огрызнулся, видимо, на другой ответ и не рассчитывал. Сидел, крутил в руках коммуникатор и по-прежнему не смотрел на меня. Решение он, судя по всему, принял еще до того, как написал мне, но отдавать было страшно.

— Я ему днем позвонил, — сказал он наконец, и голос у него сел. — Как Матвей мне про официанта передал. Все рассказал: что ты в участок пошел, что Лапин раскололся. А он…

Корф повернул ко мне коммуникатор. На экране было одно сообщение, сегодняшнее, дневное:

«Это твои проблемы, Феликс. Сам пошутил, сам и отвечай. Мне больше не пиши».

— Я же для него… — плаксиво пробормотал Корф и вот теперь поднял на меня глаза. Впервые в его лице появилось что-то жалкое, совсем не спесивое. — Столы ему в «Ярусе» держал, докладывал, кто в общаге что про него сказал, с девками