Ставка на любовь - Ольга Дашкова

Думала это долго и очень убедительно. Потом перестала. Потому что трещина на потолке была та же. И февраль за окном был тот же. И Маша дышала ровно. Все то же.

Только на щеке было что-то, я не сразу поняла что. Потом поняла. Слезы. Я не плакала, не плачу, давно не плачу, не позволяю. Просто лежала и по щеке шло что-то теплое, само, без разрешения.

Не вытирала. Просто лежала. За окном падал снег.

Клим. Март. Отъезд.

Отец не позвонил.

Просто приехал утром, в субботу, без предупреждения. Позвонил в дверь тети Гали в половину десятого. Я открыл в футболке с кружкой чая, он стоял на пороге в дорогом московском пальто, здесь таких не носят.

– Одевайся, – сказал .

Тетя Галя вышла из кухни. Посмотрела на него, потом на меня, вытерла руки о фартук.

– Саша. Ты хотя бы позвонить мог.

– Галя.

– Зайди. Чай поставлю.

– Не нужно чай.

Она долго смотрела на него, с той усталой родственной точностью которая бывает у людей знающих друг друга всю жизнь.

– Зайди, – повторила она. – Чай поставлю.

Отец зашел.

Я стоял в дверях комнаты все и слышал. Тетя Галя говорила негромко. Отец отвечал короче обычного. Про школу, про директора, про Семена. Маленький город, все доходит, только времени на это нужно чуть больше.

– Он держится, Саша.

– Я знаю что держится. Он сломал человеку нос.

– Человек заслужил.

– Галя.

– Я говорю что знаю. Ты бы тоже сломал.

Отец молчал.

– Оставь его до конца года, – сказала тетя Галя тихо. – Он уже другой.

– Он уже другой и поэтому я его забираю. Пока не стало хуже. Пока он только сломал нос, но неизвестно, что он может еще сломать, когда с той девчонкой зайдет еще дальше.

Я зашел на кухню. Они оба посмотрели на меня. Отец с закрытым, юридическим лицом. Тетя Галя с другим.

– Я слышал.

– Тогда собирай вещи.

– Нет.

– Клим!

– Нет, – повторил я. Ровно. – Я не уеду.

– У тебя нет выбора.

– Есть.

Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Тетя Галя взяла кружку и отвернулась к окну.

– Там девушка, – сказал отец. Не вопрос – уже знал.

– Не только из-за нее.

– Из-за чего тогда?

Я думал секунду.

– Здесь первый раз за два года я не думаю каждый день о том что сломал. Не потому что забыл. Просто здесь есть другое. Тетя Галя и кот и библиотека. Первый раз что-то мое.

Он молчал долго. Потом встал. Допил чай. Поставил кружку.

– Ты едешь сегодня, – сказал тихо, без повышения голоса – это хуже крика. – Это не обсуждается. Жду в машине.

Вышел. Тетя Галя стояла спиной ко мне смотрела в окно. Плечи у нее были напряжены.

– Теть Галь.

– Иди, собирай. Я помогу.

Зашел в комнату. Кот сидел на кровати в середине, на моей подушке, смотрел на меня, не ушел. Я сел рядом. Он не отодвинулся. Мы сидели так: я смотрел в стену, он смотрел на меня. За окном был март, серый, тихий, снег уже не белый.

Пять месяцев. Тетя Галя которая ставит чай и не спрашивает. Кот который пришел сам через полтора месяца. Библиотека с батареей которую не убавляют. Мертвые зоны в коридорах где никто не ходит.

Дарина.

Провел рукой по коту, он зажмурился, не ушел.

– Прости, – сказал я ему, встал, взял рюкзак.

Тетя Галя помогала молча, складывала вещи аккуратно, лучше чем я умею. Иногда останавливалась. Смотрела на что-нибудь, на книгу, куртку, клала медленно, как будто запоминала.

– Теть Галь.

– Да, Клим?

– Скажи ему подождать полчаса.

Она подняла взгляд. Смотрела на меня секунду с той аккуратной любовью, которую никогда не называет вслух.

– Иди, – сказала она. – Я скажу.

Шел быстро, руки в карманах, смотрел под ноги на мартовский снег. Три квартала. Пятнадцать минут если медленно. Я шел быстро. Ее дом у поворота. Третий этаж. Окно которое горело когда я ходил ночью. Всегда горело.

Нажал домофон.

– Кто? – ее голос. Сонный еще, суббота, утро.

– Я.

Пауза. Щелчок – открыла. Поднялся на третий этаж, Дарина стояла в дверях, в домашнем, с чашкой, волосы растрепаны, смотрела на меня. Маша выглянула из-за ее спины.

– Клим!

– Маш, – сказала Дарина. – К себе.

– Но…

– Маша.

Маша исчезла нехотя, с видом человека которому снова не дают участвовать в важном. Дарина смотрела на меня.

– Что случилось.

– Отец приехал. Я уезжаю сегодня.

– Понятно.

– Дарина.

– Что?

Я смотрел на нее. Каре. Челка набок. Зеленые глаза, злые и живые, как всегда. Чашка в руках, она держит ее двумя руками, всегда двумя руками когда холодно. Старая домашняя футболка, босые ноги на холодном полу.

Я знал каждую эту деталь. Собирал пять месяцев по одной, не специально. Просто собирал.

– Дарина, – сказал снова.

– Не надо, Зор…

Сделал шаг вперед и поцеловал ее. Не коротко и не резко, не как она тогда в феврале, не как закрывала вопрос. По-другому. Медленно. Ее чашка звякнула о косяк, она не выронила, просто задела. Дарина не оттолкнула меня. Секунду, две, три стояла и не оттолкнула.

Потом отступила. Смотрела на меня, лицо открытое, такое я видел редко, она никому не показывает.

– Это ничего не меняет, – сказала тихо.

– Знаю.

– Ты уезжаешь.

– Да.

– Тогда зачем?

– Потому что не хочу уехать не сказав.

– Что сказав.

– Что ты мне нравишься. Не из-за бота. Не из-за отца. Ты. То как говоришь проверь и не блефуешь. То как несешь Машу в голове всегда. То как злишься, что улыбаешься. То как держишь чашку двумя руками.

Дарина молчала.

– Я не прощаюсь.

– Что?

– Я не прощаюсь, – повторил. – Это не до свидания навсегда. Я уезжаю – это да. Но я не прощаюсь.

– Зор…

– Мы увидимся, – сказал. Просто. Без вопроса. – Я это знаю.

Дарина смотрела