Чужой берег - Игорь Алмазов

Я подождал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Дозвольте спросить, ваше благородие. По какому делу?

— По делу.

— Ежели мне нужно что-нибудь приготовить…

— Ничего не нужно, — Новицкий поглядел на воду. — Возьмите с собой то, в чём вы обыкновенно ходите. И трубку вашу возьмите.

Вот тут я насторожился по-настоящему.

Трубка. Стало быть, дело медицинское, и не по нашей части, потому что для своих больных трубку на берег не носят.

— За лекаря останется Владимир Гаврилович, — прибавил штаб-лекарь. — Я с ним уговорился.

— Надолго идём?

— На полдня, а может, и на весь.

Я соображал.

За эти месяцы Новицкий ни разу не брал меня с собой никуда.

Он ходил на берег в Копенгагене, и ходил с бароном, потому что тому нужны были языки. Он ходил к береговым властям и по казённым надобностям, и всякий раз один. А я ходил сам по себе, и когда он посылал меня к Маршаллу, он послал меня одного.

А нынче он идёт со мной.

— Антон Григорьевич, — сказал я. — Дозвольте доложить. Мне бы завтра надо к мистеру Маршаллу.

— Зачем?

— Он меня звал. Сказал прийти через день после операции и что у него для меня кое-что есть.

— Что именно?

— Не сказал. Обмолвился только, что не деньги.

Новицкий поглядел на меня и вдруг усмехнулся.

— Вот и славно, — сказал он. — К Маршаллу зайдём вместе.

— Вдвоём?

— Вдвоём, Андрей Ильич, — он двинулся к трапу. — Заодно я на него погляжу.

И ушёл вниз. А я остался у борта и ничего не понял.

Зачем штаб-лекарю брать с собой подлекаря на целый день? Зачем ему трубка, про которую он третьего дня хмыкнул и ушёл? И зачем ему глядеть на английского хирурга, к которому он же меня и посылал?

Дело у него есть, и дело он назвать не хочет.

Ну что ж. Завтра узнаю.

* * *

К лазарету я пошёл вниз и на полдороги, у трапа на нижнюю палубу, встретил Лобанова.

Он стоял в тени, у переборки, и так, что я прошёл бы мимо, если бы он не заговорил.

— Доброй ночи, Андрей Ильич.

Я остановился.

— Пётр Севастьянович.

— Погуляли? — Он улыбнулся приветливо. — Оно и правильно. Стоянка короткая, а берег не всякий день.

— Погуляли.

— С господами офицерами.

Он сказал это ровно и буднично, будто отмечая между делом, и я услышал в этом то, что он хотел.

Что он знает, с кем я был. Что он знает, где я был. И что он вообще знает про меня больше, чем ему положено по должности.

— Я к вам по делу, — сказал Лобанов.

— Слушаю.

— Дело, впрочем, недолгое.

Он отлепился от переборки и подошёл ближе.

— Евграф Саввич про вас хорошо отзывался.

Лицо я держал.

Из последних сил, потому что внутри у меня всё оборвалось разом. Евграф Саввич есть человек Российско-Американской компании. Тот самый, который в июле подкупил прежнего Вершинина и взял с меня подписку доставлять уведомления. Тот, которому я отдал сто двадцать рублей при свидетеле, и который расписку дал, а бумагу оставил у себя.

О нём на этом корабле не знает никто.

То есть знает капитан, потому что я ему сам доложил в августе. И больше не знает ни один человек.

А нынче стоящий передо мной шкиперский помощник называет мне это имя посреди ночи и делает это буднично, как говорят о погоде.

— Не припомню такого, — сказал я.

— Припомните. — Лобанов улыбался. — Он вас, Андрей Ильич, рекомендовал. Сказал, что вы человек толковый и обязательный. Он редко про кого так говорит. И вот чего я не понимаю. Груз в трюме принадлежит Компании. Это в бумаге, вы её сами читали, я вам её показывал.

Голос у него сделался задумчивым, и говорил он медленно, будто и вправду размышлял вслух.

— Читал.

— Стало быть, груз ваш, — Лобанов развёл руками. — В том смысле, что вы человек Компании и я человек Компании, и груз этот идёт по нашей общей части.

Он помолчал.

— А вы к нему ходите ночью. Босиком. Второй раз за неделю.

Я молчал.

— И вот я себе объясняю это двумя способами, — продолжал он. — Первый: вы работаете не на них, а против них, и тогда всё понятно и всё скверно.

— А второй?

— А второй тот, что вас ко мне приставили. — Он сказал это очень спокойно. — Приставили поглядеть, всё ли у меня в порядке, — сказал Лобанов. — И, вероятно, донести, ежели окажется, что не всё. Оттого вы и лезете в трюм. Оттого и не докладываете никому. И оттого сидите тихо.

Отвечать надо было быстро, а я стоял и понимал, что сказать мне нечего.

Правду сказать нельзя. Правда состоит в том, что я доложил про Компанию капитану ещё в августе, и что тетрадь я веду по его приказу, и что канал этот мне велено беречь.

Отпереться нельзя тоже. У Евграфа Саввича лежит моя подписка, и Лобанов, судя по всему, про неё знает.

А промолчать значит согласиться со вторым его объяснением.

— Пётр Севастьянович, — сказал я. — Вы ошибаетесь.

— Может быть. — Он пожал плечами. — Только я, Андрей Ильич, служу семнадцать лет и ошибаюсь редко.

И вот тут я в первый раз ясно понял, в какую петлю попал.

Доложить по форме я не могу.

Не оттого, что боюсь, и не оттого, что у Лобанова бумага. А оттого, что доложить про этот груз я не сумею, не объяснив, откуда у подлекаря интерес к делам Компании.

А объяснять мне это придётся при шкипере, при старшем офицере и при писаре, потому что такие дела с глазу на глаз не решаются.

И через неделю на «Камчатке» не останется человека, который не знал бы, что подлекарь Вершинин связан с Компанией.

А капитан в августе велел мне другое.

Он велел вести тетрадь дальше и сдавать её, и сказал, что укажет, что писать. То есть велел мне и дальше числиться у Компании своим, потому что покуда они думают, что у них есть глаза при Головнине, эти глаза будут показывать им ровно то, что нужно нам.

То есть всякий мой доклад ломает ровно то, что мне приказано беречь, и ход у меня остаётся один. Прийти к капитану наедине, не при бумагах и не при свидетелях, и рассказать всё.

Только приходить пока не с чем. Груз в описи, человек при должности, а у меня одни догадки да две ночи в трюме, которые объясняются хуже всякой вины.

Идти к Головнину со словами «мне кажется» я не стану.

— Ну,