Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин
— Так и передайте, что благодарю и остановлюсь у себя, — сказал он слуге. — А к Никифору Андреевичу я непременно зайду.
Слуга поклонился и вышел, а Губин, глядя ему вслед, сказал негромко, подтверждая мысли самого Самарина:
— Он не из любезности. Ему надобно, чтобы вы жили у него, и он слышал все сам, а не то, что ему перескажут.
В итоге Пазухин сам прибыл в полицейский участок, когда Самарин кратко пересказывал Губину и Повелецкому, оказавшемуся не только мужем упомянутой исправником держательницы ресторана, но и городским головой, нюансы новой реформы.
Городской голова, Аристарх Венедиктович, был человек пожилой, полностью седой с вислыми усами. Он сидел в шубе нараспашку, поверх сюртука, с тяжелой цепочкой на жилете; то и дело вытирал платком шею и слушал, наклонив голову набок, как слушают люди, привыкшие считать, а не читать. Пазухин вошел без стука, оставив в сенях палку с серебряным набалдашником, и сел не на предложенный стул у стола, а к окну, где было светлее; шинель на нем была хорошая, но старая, с потертым воротником, а сапоги простые, валяные, с кожаными застежками.
— А почему же сам автор этой реформы к нам не приехал? — спросил глава дворянского собрания.
— Я уже о том тоже спрашивал, — заметил Василий Емельянович, покосившись на Самарина. — И было сказано, чтобы кривотолков не пошло, будто Роман Сергеевич в родном уезде не так, как в иных местах, реформу вводит.
— Именно так, — подтвердил Самарин. — Если господин Винокуров будет здесь вести дело, то ведь найдутся злые языки, что начнут болтать, будто он ради собственного имения старается, и своим друзьям-соседям больше воли и прав дает, мужика здесь ущемляя. Даже если это не так.
Пазухин кивнул медленно, будто ставил в уме точку, и больше об этом не спрашивал.
Дальше уже Юрий Федорович повторил основные положения реформы для вновь прибывшего Пазухина: что воля объявляется с фиксированным выкупом, что земля остается за помещиком, что мужик волен выбирать артель, а дети его родятся свободными. Губин при этом что-то чертил огрызком карандаша на обороте рапорта, Повелецкий слушал, вытянув шею, а Пазухин смотрел в окно, за которым дворник скалывал лед у крыльца, и по лицу его нельзя было понять, согласен он или только терпит.
Потом Самарин попросил его заняться сбором местных помещиков.
— Аристарха Венедиктовича я уже просил собрать купцов, — посмотрел Самарин на городского голову, — а Василия Емельяновича — старост деревень. Прежде чем что-то вводить, надо о том сказать. Думаю завтра, в воскресенье, перед народом это озвучить. Но прежде — самим помещикам и местным купцам все узнать следует. Чтобы вы бучу среди простого люда не поднимали. Я же понимаю, что многие обидеться могут, если узнают всё вместе с мужиками, а не раньше их, — усмехнулся Юрий Федорович.
— То дело не быстрое, — заметил Никифор Андреевич. — За день все не успеют собраться.
— Но уж разослать весть с моими подробными объяснениями вы им можете? Тянуть с внедрением реформы в жизнь строго запрещено Самим! — значительно сказал Самарин, подняв палец вверх, имея в виду государя.
Все этот жест прекрасно поняли и уточнять, кем именно, не стали. Губин даже отложил карандаш.
— Да, так и сделаю, — заверил Юрия Федоровича Пазухин.
— Тогда вечером жду всех, до кого вы сможете дотянуться…
— В моем доме, — тут же предложил Никифор Андреевич место проведения собрания. — К семи часам. Места у меня хватит, чай будет, а кто замерзнет — тому и водки найдется.
— Хорошо, — не стал по этому поводу спорить Самарин.
На том они и разошлись. Повелецкий, уходя, долго застегивал шубу и говорил в сенях с кем-то из знакомых; Пазухин вышел молча, взял свою палку и уехал на санях скорой рысью, а Губин, оставшись с Самариным, подошел к окну и сказал:
— Вы уж не сердитесь, Юрий Федорович, но на вечер я вам одного не советую пускать: Петра Ильича Мосолова. Он мужиков своих держит на барщине и как услыхал про рескрипт, так грозился, что никого из мужиков не отпустит. Или же долг им неподъемный выкатит, что те до конца дней своих внуков на него горбатиться будут.
— Пустим всех, — сказал Самарин. — Наоборот — надо донести до каждого мысль, что идя против реформы, он фактически бунтовщиками себя выставляют.
* * *
После того как Василий Емельянович проводил Самарина, он постоял еще немного у окна, глядя, как тот идет через двор, обходя замерзшую лужу, и как за воротами сани, приняв седока, увозят на Нижнюю улицу. Потом Губин притворил дверь, снял мундир и повесил его на спинку стула, оставшись в сюртуке, который был ему тесен в плечах, и велел городовому подать чаю. Чай принесли в жестяной кружке, с двумя сухарями, и он сел за свой стол, придвинув к себе ближе чернильницу и придавив бумаги печатью.
Сведения о Винокурове для губернатора Губин собрал и отправил давно. Он даже помнил, в какой день: отписывал в среду, на прошлой неделе, и дважды переписывал набело, потому что хотел, чтобы там не осталось ни одного слова, за которое его самого можно было бы подтянуть. Ничего криминального в них упомянуто не было, а потому он и не сомневался, что юношу от работы над реформой не отстранят. Но капитан надеялся, что Роман приедет в свой уезд, где они смогут поговорить лично и при этом разговоре Губин намекнул бы юноше и об интересе губернатора и о том, что сам Василий выставил Романа в выгодном свете. Ведь так можно еще сильнее сблизиться с рванувшим ввысь по карьере Винокуровым. Вон он уже и с самим государем виделся, и благорасположение его имеет! Губин прикинул в уме: ему уже больше тридцати лет, из них четыре в исправниках, а дальше в уезде чина не возьмешь, тут надобно быть в губернии, а