Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

— Это вы верно заметили, — сказал Толмачев. — У нас уж чего только не рассказывают.

— Оттого и прошу каждого взяться за свое. Лука Ермилович, вы передайте весть мещанам, по всем уровням, до самых малых. Напрямую реформа их не касается, но купцы — первые наниматели артелей, и им надобно понимать, с кем они будут работать, по каким расценкам и кто им будет платить. Ежели купец не поймет, он артель не возьмет, а без этого все наше дело станет на месте.

— Передам, — сказал Толмачев. — И сам растолкую, где не поймут.

Отец Никодим поднял голову, и я впервые увидел его глаза, светлые и очень внимательные.

— А я бы, Роман Сергеевич, — сказал он негромко, — сделал это на площади перед собором. В воскресенье, после поздней обедни. Тогда народ будет не на работе и не при деле, а при церкви, и соберется не по приказу, а сам. И надобно, чтобы он видел, что за вами стоит государь. Вы говорите от государя, вы приехали по его указу. Мужик наш этого не поймет из бумаги, а увидит — из того, что вы стоите перед храмом, и что при вас исправник, и что я вас благословляю.

— Государь помазанник Божий, а дело его — воля божья, — добавил он тише. — Мужик это свяжет в одно, и ему будет легче.

— Согласен, — сказал я. — Так и сделаем. Тогда, Сергей Сергеевич, к вам просьба: соберите старост деревень по уезду к завтрашнему полудню на площади перед церковью. Всех, до кого дойдет ваша рука. Буду держать речь перед народом, чтобы каждый услышал из моих уст, а не через писаря какого или по слухам.

Панфилов почесал под усами.

— До дальних не дойдет к утру.

— До кого дойдет, тем и скажите. До остальных дойдет через волостную управу, пусть там старосты и соберут своих.

Кушелев, не дожидаясь, пока попросят, сам сказал:

— Помещиков я оповещу. Всех, кто в уезде. И скажу, что ежели кто не явится — я не стану за него просить, когда у него начнут отбирать артель.

— Спасибо, Андрей Ильич.

— Благодарить будете, когда обойдется, — буркнул он.

— Значит, выступление завтра, — сказал я. — В воскресенье. К полудню, после обедни. И вот еще что, господа: кто придет, тот придет с тем, что уже слышал. Мужик в уезде уверен, что ему дадут волю без выкупа и всю землю. Надобно сказать сразу и прямо, что выкуп будет, что его растянут на годы и что земля под подворьем его, а надел — с долгом. Говорить толпе об обмане их ожиданий страшно, но обойти это молчанием еще страшнее: тогда через неделю точно бунт получим.

Толмачев и Панфилов переглянулись, и я понял, что оба думают одно: этот приезжий собирается испортить себе первый же день. Но спорить не стали.

Расходились в темноте. Тихон уже ждал меня у порога дома исправника.

— Нашел я вам угол, господин. У вдовы одной комнатку снял.

Я благодарно кивнул ему, и парень повез меня на место моего временного пристанища.

Комнату сдавала мещанка Аграфена Иванова, вдова лет пятидесяти. Она встретила меня в сенях с лампой, поглядела, как я стряхиваю снег, и молча пошла ставить самовар. Комната была маленькая, в одно окно на двор, с железной кроватью, столом, покрытым резьбой по краю, и образом в углу. Пахло сушеными яблоками, которыми здесь, видно, пропиталось все, от занавески до подушки.

Я сел на кровать, не раздеваясь, и просидел так довольно долго. Завтра мне предстоит впервые выступать перед большой толпой из самых разных сословий. И говорить довольно неприятные для некоторых вещи. Как бы бунт не начался прямо там. И чтобы этого не случилось, надо подготовить речь для начала. И продумать — что делать, когда начнется гвалт. А он начнется. Вопрос в ином — сумею ли я его обуздать?

12 февраля 1860 года

Дубовка

В город Юрий Федорович прибыл глубокой ночью, а потому сразу к местным властям не пошел. Ямщик высадил его почтовой станции, где еще горел фонарь, и долго возил кнутовищем по заиндевелой доске, покуда из караулки не вышел сторож с колотушкой и не показал, где на Нижней улице сдаются комнаты. Самарин взял чемодан и пошел по скрипучему насту, мимо темных лавок с навесами и запертых амбаров, от которых пахло мышиным дерьмом. Собаки за заборами принимались лаять загодя, будто знали, что идет чужой.

Комнату он нашел в местном доходном доме: без столичных излишеств, с одной скрипучей кроватью, бельевым шкафом и письменным столом. Заспанный домовник выдал ключ, взял рубль задатка и поинтересовался — нужно ли господину чего, али он может идти дальше досыпать. Юрий Федорович не стал ничего просить, а разделся и упал в постель, надеясь выспаться с дороги.

Вот только проснулся он от стука в дверь. За окном было еще серо, иней стоял на стекле узором, а печь за ночь остыла так, что железная дверца отдавала холодом. Открыв дверь, он увидел мужчину лет тридцати в мундире капитана-исправника: шинель внакидку, шапка в руке, на усах налип иней.

— Прошу прощения, коли разбудил. Капитан Губин, Василий Емельянович, — представился незнакомец. — А вы-с, как мне доложили, к нам по делам новой реформы прибыли?

— Да, это так, — кивнул Самарин и представился сам.

— Тогда буду ждать вас в ресторане у госпожи Повелецкой. Там и позавтракать можно. Или вам удобнее будет в ином месте?

— Лучше где-то, где ушей поменьше, — заметил Самарин.

— Тогда буду ждать вас у себя в кабинете, в полицейском участке.

Участок помещался на той же улице, что и доходный дом, только в другом конце.

Через час Юрий Федорович, приведя себя в порядок и позавтракав у Повелецкой пирогом с вязигой, сидел уже у Губина. В кабинете пахло махоркой и казенными чернилами, на столе лежали бумаги, придавленные тяжелой печатью, в чернильнице торчало гусиное перо с обкусанным концом, а на подоконнике стояла бутыль с мутной водой и сохли сухари. За стеной, в караулке, кто-то мерно стучал в пол, будто отбивал такт.

Василий Емельянович оказался мужчиной деятельным: встретил Самарина лично у проходной и, пока они шли через двор, успел дважды крикнуть кому-то за ворота и раздать три распоряжения, а