Тайна лесного омута - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Чьи это картины?

— Аркадия Владимировича. Он увлекался… увлекался живописью. Говорили, что он талантлив.

Настя окончательно осмелела и переходила от одной картины к другой.

У стены стояло несколько холстов, отвернутых от зрителя. Она взяла первый, повернула. Отложила в сторону, повернула второй, потом третий…

На полотнах, написанных маслом, были изображены девушки. Все — в воде. Все — обнажённые, с длинными волосами, распущенными по плечам. Русалки… Но глаза у них были человеческими: испуганными, знакомыми…

— Это же… — Настя ахнула.

На одном из полотен была изображена девушка с золотыми волосами и тонкими чертами лица. Милена — та, что сейчас живёт у Черкасовых. На картине она полулежала у большого камня, чуть откинувшись назад, глаза прикрыты, словно девушка спит.

Настя насчитала девять полотен. Повернулась к Наташе. Та стояла бледная, с широко распахнутыми глазами и перебирала эскизы в большой папке на столе.

— Ходили слухи… кое-что говорили. Как это может быть? Ч так часто бывала в его доме, а он рисовал здесь этих женщин…Почему они согласились? Что он давал им взамен?

— Что говорили?

— Что у Мелецких сложные отношения. Что он приглашает к себе девушек и рисует их. Я слышала, как маменька говорила папеньке, не хотела отпускать меня в усадьбу, но папенька сказал, что я в безопасности. Я дочь Засекиных и подруга Софьюшки. Но я не понимаю…

— Наверное, он платил этим девушкам. Надо же… и Милена.

— Не только… там, на эскизах… — Наташа вынула один из листов и повернула так, чтобы луч солнца осветил рисунок.

— Кто это?

— Это Софьюшка… но как же так…

— Что ты ещё знаешь об этих картинах?

— Аркадий Владимирович любил писать портреты людей. Он говорил, что это гораздо интереснее, чем пейзажи. Он никогда не писал меня, но я иногда ловила его на том, что он делает наброски, когда думал, что я не смотрю.

— Он никогда не предлагал… ты бы рассказала маменьке с папенькой, если бы…

— Нет, что ты! Я бы не сказала… это же так стыдно… иногда он… пугал меня. Но если бы он… я бы убежала подальше.

— Он никогда тебя не рисовал?

— Только наброски. Мои руки, мой профиль.

— Но ты не знала о… русалках?

— Конечно нет! Думаешь, я бы пришла сюда? Даже к Софьюшке. Он никогда… никогда, Настя! Но как это… зачем рисовать Софьюшку вот так…

— Возможно, он не находил в этом ничего неприличного, считал искусством. Но рисовать дочь… я согласна, это нездорово. Надеюсь, что он просто нарисовал её лицо у тела какой-то другой девушки. Не думаю, чтобы Софья позировала отцу в таком… виде.

Наташа выдохнула:

— Всё равно это плохо.

Девушки спохватились, что давно уже разговаривают нормальными голосами — слишком сильным оказалось потрясение. Но никто не вошёл в комнату, никто их не потревожил.

— Странно, что нас не обнаружили, — сказала Настя.

— Лакея, наверное, нет в доме, а Аркадий Владимирович в спальне — она в другом крыле. Даже если он слышит, то не может сюда прийти.

— Но хотя бы окликнул… Ладно, давай поскорее найдём дневник и будем убираться отсюда.

Хотя Настя не могла бы утверждать, где опаснее — в этой странной усадьбе с не менее странным хозяином или в лесу с незнакомцем. Что мешало послать записку Филарету? Любопытство, геройство, хотелось отыскать дневник самой! И как теперь выбираться из этого положения?

В комнате Софьи все осталось так, как при жизни девушки. Шторы тоже задернуты. Лучи солнца не пробивались сквозь щели — было слишком темно. Настя подошла к окну, отдёрнула тяжёлую ткань. Но за окном солнца не оказалось: там оказалось так же темно, как и в комнате. Чёрные тучи наконец добрались до леса и усадеб, разбросанных у реки.

Девушки подскочили на месте, когда раздался удар грома. Вспыхнула молния и осветила комнату.

— Секретер вон там, — Наташа указала на высокий деревянный шкаф у стены.

Настя подошла ближе, открыла дверцу секретера — внутри были ящички, отделанные бархатом.

— Какой?

— Нижний, с резной ручкой.

Настя наклонилась. Пальцы нащупали дерево. Она потянула — ящик не поддавался. Нажала сильнее — щелчок, и ящик выехал.

Пусто.

— Нет ничего, — выдохнула Настя.

— Не может быть! — Наташа заглянула в ящик, её руки дрожали. — Я же помню, что здесь…

Внезапно стало ещё темнее.

— Наташа, нам надо уходить. Сейчас же.

— Как же мы пойдём в такую грозу?

— Но мы не можем здесь оставаться. Аграфена учила меня считать между ударом молнии и громом.

Молния вспыхнула. Чуть позже загромыхало.

— Видишь? Десять.

— Что десять?

— Вёрст. Надо считать сразу после молнии: раз, два, три. Я насчитала десять. Значит, гроза в десяти верстах. Если пойдём быстро, то успеем добраться домой.

— А как же… тот человек?

— Не думаю, что он стоит и ждёт.

— Нас?

— Не нас, глупенькая, а ливня.

Очередная молния вспыхнула так ярко, словно тысячи факелов одновременно осветили всё вокруг. От неожиданности Настя уронила ящичек, но раскат грома заглушил звук падения. Ударившись об пол, ящик развалился — дно отпало, и показался угол потрёпанной тетради.

— Дневник!

Настя потянула тетрадь, но Наташа оказалась проворнее — схватила её, прижала к груди.

Из темноты в углу, там, где стоял высокий шкаф, отделилась фигура. Человек. Высокий, в тёмном сюртуке. Лица не видно — только силуэт.

— Дневник, — сказал голос. Мужской. Чем-то знакомый. — Отдай.

Настя отшатнулась, толкнула Наташу.

— Беги!

Та вскрикнула, уронила дневник, замерла на месте, а потом пулей рванула к двери. За ней побежала Настя. У дверей она оглянулась на миг и в свете молнии увидела седые растрёпанные пряди, светлые глаза, горящие огнём гнева.

Они сбежали с лестницы, чудом не упав и не переломав ноги, бросились к главной двери, почти не надеясь, что она открыта — искать коридор, ведущий к задней двери, было слишком долго. Но дверь оказалась открыта, и они выскочили во двор, потом пробежали через арку.

Ветер вздымал юбки, путал волосы. Папоротники доставали до пояса, а ежевика царапала плечи даже через одежду. Дубы переплетали свои ветви над головой, словно сговорившись заслонить даже тёмное небо. В довершение всего из зарослей вылетела огромная птица и пронзительно закаркала.

Тут Настя остановилась и расхохоталась.

— Ты что? — испуганно повернулась Наташа.

— Просто… понимаешь… такого просто не бывает… — Настя не могла остановиться, смеялась так, что выступили слёзы, и она начала икать. — Усадьба… дубы… ворон…