Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

Барышев сопел. Смотрел на панель. На ручки. На меня. На Карину — которая стояла у двери и молчала.

— Ладно. — Он наконец кивнул. — Триста сорок восемь — до пятницы, в одиннадцать. Двенадцать — после.

— Мастера сегодня смогут прийти? — спросила Туманова.

— Смогут. — Барышев кивнул. — К вечеру пришлю. Пусть ваша охрана пропустит.

Я достал бланк. Быстро заполнил протокол согласования: недостатки, срок, проверка, суммы. Потом — подписи. Когда я убирал бланк, Карина шагнула вперёд.

— Алексей, — она заговорила так тихо, чтобы никто, кроме меня, не слышал. — Я бы хотела добавить пункт. О комплексном урегулировании. Чтобы все вопросы — и мебель, и плитка, и освещение — решались вместе.

— Нет. — Я покачал головой. — Каждая тема — отдельно. Комплексного урегулирования — не будет.

— Но…

— Карина. — Я посмотрел на неё. — Я уже ответил. Мы обсудили мебель. Только мебель. Я не смешиваю споры. Это — принцип.

После мы вышли. Молча. Сели в машину. Я — за руль, Вера — рядом. Завёл двигатель. Вырулил со двора. Минут пять ехали без слов. Потом Вера заговорила:

— Она опять рядом.

— Кто? Карина?

— Да.

— Ну… — Я пожал плечами. — Она сказала — представитель по плитке. Может, и правда.

— Лёш. — Вера повернулась ко мне. — Это не совпадение.

Я молчал… думал.

Карина Агамян. Бывшая жена Ашота Агамяна, девелопера, которого обвиняли в выводе активов через «Агат-Консалтинг». Та самая Карина, которая подсела ко мне на приёме Кравченко в Барвихе. Та самая, которая ужинала в «Арагви», когда мы были там с Верой. И вот — теперь она здесь. На кухне у Тумановой. Как «представитель по плитке».

— Я знаю, — наконец сказал я.

— И?

— И работаем дальше. Только с умом. Завтра Катя пробьёт эту «Арминиан Тайл». А я хочу понять, откуда она узнала про выезд: от Барышева — или за нами кто-то ездит.

Вера кивнула. Отвернулась к окну.

— Лёш, — Вера заговорила через минуту. — Она… тоже звено.

— Что?

— Карина. Она — звено. Она связывает. Кравченко, Агамяна, Лебедева. Всех. И она — везде, где мы. Сначала «Арагви», теперь — работа. Как будто — следит.

— Или как будто её направляют.

— Что ты имеешь в виду?

— Может, она следит не сама по себе. Может, её — посылают. Туда, где мы, чтобы видеть и знать, чем мы занимаемся.

Вера помолчала.

— Кто направляет?

— Угадай.

— Лебедев.

— Лебедев. — Я кивнул. — Ещё в Барвихе я думал: или Бесчастнов, или он.

В пятницу в одиннадцать мы с Верой снова были у Тумановой. Панель заменили, ручки стояли на месте. Подписали акт, и Барышев получил все свои триста шестьдесят, Туманова — готовую кухню к открытию, а мы — вторую половину гонорара. Карина на этот раз не появилась.

Зато в половине третьего, уже в офисе, пришло письмо. От «МедСервис-Фарм». Катя открыла первой, пробежала глазами, распечатала, принесла мне.

Я читал. Письмо было — длинное, осторожное, юридически выверенное. «МедСервис-Фарм» сообщал, что исходные обоснования матрицы — отдельно не передавались. Что общество, то есть «МедСервис-Фарм», было готово доукомплектовать материалы при сверке с исполнителем. Что расчёт и коэффициенты — ещё не проверены. Что общество — открыто к диалогу.

— Ну. — Я положил лист. — Что скажете?

Вера взяла распечатку. Читала — медленно, водя пальцем по строчкам.

— Они — осторожничают, — сказала она. — Никаких прямых утверждений. Никаких признаний.

— Умно, да? — Я ткнул пальцем в слово «матрица». — Это ведь таблицы Кострова. Те самые, с формулой «=СУММ(D5:D23)/E12», что Катя сличала с тихоновскими.

— Они.

— И при этом исходные обоснования — «не передавались»?

— Да. То есть таблицу клинике отдали, а обоснование — нет. Странно, правда?

— Странно. — Я кивнул. — Потому что обоснование — это суть. Без обоснования таблица — просто цифры.

— Именно. И они это знают. Поэтому они и «готовы доукомплектовать», но «при сверке с исполнителем», то есть, при встрече с Костровым.

Я откинулся на спинку стула. Думал. В «МедСервис-Фарм» явно осторожничали. Не отказывались и не признавали очевидное… просто просили сверить. Это было одновременно умно и опасно. Потому что «сверка с исполнителем» — это встреча с Костровым. А Костров явно напуган. Ему звонили, угрожали, и если он на встрече скажет лишнее…

— Вер, — я заговорил. — Что предлагаешь?

— Предлагаю — согласовать сверку, на наших условиях. Встречу проведём в офисе, при нас. С протоколом. Без всяких там «частных разговоров».

— А если они — откажутся?

— Тогда у нас есть их письмо. Где они сами признают, что обоснований клинике не передавали. И это, сам понимаешь, аргумент.

Я кивнул, ибо Вера была права. Письмо — уже аргумент. Клинике отдали голую таблицу, а взяли за неё шестьсот тысяч аванса. Юридически — это слабость позиции оппонента.

— Ладно, — сказал я. — Только сначала — Костров. Без его согласия я его ни с кем сводить не буду. Согласится — сверка здесь, при нас, вопросы — заранее и письменно. Так и пиши.

— Поняла.

Вера села за свой стол писать ответ, а я остался размышлять над происходящим. Через полчаса позвонила Руднева.

— Алексей Дмитриевич. — Голос у неё был как будто бы взволнованный. Видел бы её лицо, сказал бы точно. — Мне пришло письмо от Кравченко. Претензия.

— На что?

— На «присвоение методики и будущего гонорара».

— Чего? — Я не поверил. — Какого гонорара?

— Он пишет, что его контора — разработала методику оценки. Что эта методика — была присвоена. И что из-за этого он потерял будущий гонорар. Который — оценивает в…

— Во сколько?

— В два миллиона.

Я молчал. Две секунды. Три. Потом — засмеялся. От абсурда.

— Елена Николаевна, — я заговорил. — Вы серьёзно?

— Я — серьёзно. Письмо — у меня.

— Пришлите.

— Уже отправила. На почту Вере Дмитриевне.

Я положил трубку. Вера — уже читала. Я подошёл к её столу.

— Ну? — Я посмотрел через её плечо.

— Читай. — Она подвинулась.

Я читал. Письмо было — от Кравченко, но не