Нахимовец - Сергей Шиленко
Неужто Женька его пожалел и решил помочь адаптироваться? Взять по крыло, так сказать.
Да нет… Не водилось никогда филантропии за нахимовцем Клячкиным. И за офицером Клячкиным тоже. Не в его это стиле.
Что-то тут не то…
Я, стараясь двигаться как можно более незаметно, осторожно заглянул в умывальник. Повезло: беседующие стояли ко мне спиной. Меня никто не заметил. Моему взору открылась картина маслом.
Так и есть.
Голый по пояс, мокрый, дрожащий Сашка Зубарев стоял у открытого окна умывальника. Чего это он? Вроде время для личной гигиены вышло. Неужто посередь ночи решил душ принять и специально не вытираться?
Оттопыренные уши нахимовца уже посинели от холода. А еще пацана пробирала такая дрожь, что зуб на зуб не попадал.
— Да никто нас не засечет, тормоз! — невозмутимо глядя на судорожные подергивания новоиспеченного приятеля, лениво протянул Клячкин. — Сказал же: все будет пучком! Я тебе гарантирую: завтра сляжешь в медсанчасть. Будешь пить чай с медом, читать журнал «Огонек» и кемарить вволю. И никакой химии! Дней пять как минимум проваляешься. Еще потом «спасибо» мне скажешь!
— А если нет? — отстукивая зубами, жалобно пропищал Сашка. Он уже трясся, как припадочный. Мне его даже жалко стало. — Опять грифель жевать? Или стиральный порошок нюхать?
— Задрал уже! — рявкнул Клячкин, недовольный тем, что его авторитет подставили под сомнение. — Делай, как я говорю!
Ах вон оно что!
Теперь я понял, почему у нахимовца Зяблика вдруг возникла неожиданная любовь к ночным закаливаниям.
Через два дня у нас — опрос по химии.
Боялись его все. Ну, или почти все.
Я не особо переживал. Спасибо доброму и умнейшему соседу Аркадию Петровичу — благодаря ему я даже спустя тридцать лет кое-что помнил. Пришлось, правда, все же поскрипеть мозгами, чтобы освежить в памяти старые знания, которые когда-то терпеливо впихивал в мою голову ученый-химик. Но в целом, как оказалось, почти все было записано на подкорке. Надо было только покопаться и достать нужные знания, как давно забытую вещь с дальней полки шкафа.
А сейчас, пожалуй, пора перестать играть в инкогнито!
— Здорово, пацаны! — воскликнул я, уверенно входя в умывальник. — А Вы тут че? На ночь глядя решили в моржей поиграть? Похвально. Может, и я тогда с вами водой окачусь? Давно хотел закаливанием организма заняться. А тут такая шикарная возможность выдалась сразу в компании потренироваться!
Застигнутые врасплох Клячкин и Зяблик вздрогнули.
— Че тебе надо? — недобро приветствовал меня Клячкин.
— Да мне сто лет от тебя ничего не надо. А ты, кстати, че, Клячкин, не обливаешься? — глядя в узкие глазки давнего оппонента, спросил я. — Давай! Ты следующий!
— Ты следить, что ль, за нами вздумал? — нацепив на морду привычное наглое выражение, бросил Женька.
— Больно надо! — хмыкнул я. — Много чести за тобой следить! Ну так что, Клячкин? Обливаться будешь? Могу на тебя прям сейчас ведро воды вылить! Или передумал уже?
Кажись, передумал. Или вовсе не планировал.
Клячкин, хмыкнув, предпочел ретироваться. Предусмотрительно обогнул меня и исчез в коридоре.
А я повернулся ко второму, который на вид уже напоминал синюшную советскую курицу.
— Окно закрой! — скомандовал я нахимовцу.
— Ч-чего?
У Зяблика, казалось, уже даже мозги были отморожены. Колотило его так, будто он не в умывальнике стоял, а сидел на электрическом стуле.
Ясно. Ну тогда я сам.
Я захлопнул створки окошка и повернулся к однокурснику.
— Давай, рассказывай!
— Чего рассказывать?
— Дурня не включай! — строго потребовал я. — От опроса по химии решил откосить? Так все равно ж потом сдавать придется!
Сашка, потупившись, молчал.
— Зяблик! — я уселся на подоконник и обхватил себя руками, чтоб хоть как-то согреться. Несмотря на закрытое окно, в умывальнике все еще стоял жуткий ночной холод. — Я ведь не бабуля! Долго терпеть не буду! Выкладывай…
— Ну… — промямлил нахимовец. — Я просто… просто не успел…
— Ладно, Зяблик! — я соскочил с подоконника и надел спавший с ноги шлепанец. — Мне с тобой болтать долго недосуг. Спать хочу. Не привык я к ночным бдениям. Говори прямо: в чем у тебя затык?
— Со всем… — промямлил нахимовец. И, почесав пухлую ногу, вдруг честно признался: — Ну не могу я это никак понять. Атомы, моли, молекулы — это я еще понимаю. Но вот остальное… Почему, например, валентность тут три, а там два? Короче, не дано мне. Тупой я, наверное.
— Эй, эй! — запротестовал я.
Пора прекращать это самобичевание. А то, чего доброго, еще впадет нахимовец в депрессию и выгорание. Где я ему в семидесятых буду психолога искать?
— Так, — решительно сказал я. — Давай разберем по шагам. Во-первых, с чего ты, Саня, решил, что у тебя нет способностей? Тебе же как-то четыре в аттестате нарисовали?
— Вот именно что нарисовали… — нехотя признался Зяблик. — Так и есть. У меня там тройка получалась. Да и то из чистой жалости. Но мама с бабулей так достали нашу Владлену Марковну, химичку то бишь, что она мне и пятак готова была поставить. Лишь они со своими звонками ей домой и походами в школу завязали.
Ладно. С этим мы разберемся.
— Вот что, Саня! — я решил, что пора сворачивать ночные разговоры по душам. — Значит, так: завтра мы с тобой в личное время сядем и разберем твои «затыки». И кончай гнать байду, что ты не способен. Самобичевание никогда ни к чему хорошему не приводило. А насчет «заболеть» — я б тебе не советовал. Во-первых, знаний по химии тебе это не прибавит. Все равно писать придется. Просто позже. С температурой тридцать девять у тебя учить формулы в санчасти вряд ли получится. А значит, вернешься оттуда таким же неучем, только с «хвостом».
— Ладно, ладно, — нехотя пробурчал Сашка.
— Прохладно! — продолжал я. — Я не закончил. И в-третьих, заранее говорю: йод с хлебом тоже есть не советую. Температуру не поднимет. А вот химический ожог слизистой оболочки пищевода запросто можно получить. Если б ты, Зяблик, понимал химию, ты б это сразу просек. Грифель тоже не жри. Не поможет.
— В школе прокатывало, — попытался было ввернуть Зяблик.
— Тут