Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

— Я понимаю, возможно нужно будет ждать. Я в ваших традициях не очень хорошо еще разобрался. — Улыбнулся несколько растерянно Франсуа. Столь бурная реакция показалась ему удивительной. — Но, если муж умер или ушел в монастырь, то насколько я знаю, даже у вас… Жена его может вступать в брак. Потому что… Как это у вас. Уход в монахи, это смерть. Да и Шуйский здоровьем совсем плох.

Француз припомнил, что он и ходил — то с трудом. А куда его увезли, в какой из монастырей, не ведал. Этим занимался патриарх и Романов, а они с Игорем Васильевичем двинулись тогда к Смоленску.

— Да, да. Тут ты прав, конечно, Франсуа. Франсуа Де Рекмонт. Но ты же латинянин, ты же…

— Да. — Франсуа почесал подбородок. — Не подумал. Традицию вашу знаю я плохо. Но, готов перейти в православие.

Он действительно, будучи человеком достаточно атеистического настроения, насколько это возможно в веке семнадцатом, постепенно приходил к мысли, что сила этой страны именно в вере. Сколько раз Игорь Васильевич творил при нем чудеса. Одно то, что инфант одолел его на клинках, говорило о некоей тайной силе, скрывающейся в этих дальних бескрайних варварских землях. И варварскими их могли называть лишь те, кто не прикоснулся, не углубился в само понимание жизни этих людей. Да. Она была очень и очень сложная, тяжелая. Холода здесь так тяжелы, что порой зимой хочется завернуться в шубу и помереть. Это не Прованс, и даже не Париж, тут иной климат. Но этот климат закаляет людей настолько, что они становятся порой крепче камня. А вера их крепка и несгибаема, и видимо господь действительно благословляет этих людей за их мучения на грешной земле.

Чем дольше Франсуа пребывал в войске, тем отчетливее понимал что вера этих людей хоть и проста, но искренна. Священники их не так напыщенны, как латинские церковники. И в словах их, порой простых, кроется больше мудрости и скрытого смысла. А раз они стоят на страже столь тяжелой паствы, то и сами они крепче железа. А речи их острее клинка шпаги. Бьют в самое сердце.

Так что задержка с переходом в православие для него была связана больше с вопросом, а достоин ли он, справится ли, а не с тем, его ли эта вера и может ли он отринуть старую. От прошлого он отступил, когда уехал из Франции, когда дал обет служить только за деньги. Но треснуло это убеждение при знакомстве с Игорем Васильевичем. Треснуло так, что сейчас уже и не осталось ничего.

— Да. Я готов. Коли дашь добро свое, поеду к патриарху или к Романову. — Задумался, а к кому с таким вопросом то идти, добавил. — В собор, к батюшке. Разузнаю все.

— Ты… Я… — Опять заблеял Буйносов-Ростовский. — Мне поговорить бы с… Подумать. А ты пока узнай, друг мой. Узнай.

— Тогда. — Улыбнулся Франсуа. — Не смею задерживать. Когда мне ждать ответа?

Он узнал, что есть у русских такая нехорошая и странная пословица — «Обещанного три года ждут» и надеялся, что так долго ждать ему не придется.

— Я. Я подумаю.

— Тогда я разузнаю, и завтра.

— Завтра? — Вновь встрепенулся Буйносов-Ростовский. — Уже завтра?

— Человека пришлю или сам.

— Давай я к тебе. Ты же в покоях царевых сейчас. Зайду сам. Решу, подумаю. Утро вечера мудренее. Да, да. Зайду. Ближе к обеду. — Сбивчиво выдал князь. — С сестрой поговорю и… Ну и ты.

О каком вечере шла речь не очень ясно, солнце еще не заходило, хотя и клонилось к горизонту. Вроде бы день.

Они распрощались, и Франсуа ушел оставив Буйносова-Ростовского совершенно ошалевшим. Через некоторое время его, все так же сидящего и смотрящего в стену, потревожили слуги. Те, что занимались подачей угощений.

— Господин. Иван Петрович, солнце наше. Господин.

Он перевел взгляд на говорившего, насупился. Ему очень не нравилось, когда слуги выводили его из раздумий. Но сейчас причина была нужной и приказать выпороть нерадивого казалось не за что.

— Господин. Скоро вечеря. Скоро гость прибудет, как ты и просил, надо стол накрыть. Прикажешь убрать все или оставить чего?

— Дичь горячую готовь. Холодное… — Он указал не мясное нарезанное и неприглядное блюдо. — Это убирай. И вот это. Солений неси. Все должно красиво быть. Гость добрый у нас.

Слуга поклонился и вышел, а Буйносов-Ростовский вновь замер в раздумьях.

С одной стороны, Игорь Васильевич и вся эта связанная с ним перемена его жизни, очень и очень злили князя. Сводили с ума, доводили до белого каления. Позор, какой позор. Его застали в поместье Мстиславского, его заставили делать то, чего князю не по чину, а уж тем более князю, сестра которого замужем за царем! А потом царя не стало. И это все тоже происки этого Игоря Васильевича. И перестал Иван Петрович быть кравчим. Не нужен был этому новому господарю кравчий. Не был он в Москве, воевать ляха ушел. А потом, как говорят, Псков, Новгород, шведов.

— Может и подохнет там. — Проговорил одними губами с неприятной ухмылкой Буйносов-Ростовский. — А может…

На лбу его появились морщинки, свидетельствующие о глубоких раздумьях. Губы повторили:

— А может…

Идея нового взлета сама собой пришла к нему в гости. Франсуа. Правая рука этого Игоря. А кто Игорь? За ним все войско. Многие тысячи человек. И в Москве за него многие. А против? Горстка людей. Да и не то чтобы против, кто против такой силы пойдет, они же больше вопросы задают, понять хотят. Они супротив на становятся. Как можно, если царем изберут человека, против него быть. Они скорее за себя, обезопасить, оградить от иных людей. Не от воли царевой, а от бесчинства его людей. От безродных, никчемных помощников. От тех защитить, кто попирает права боярские, кто на их земли засматривается. Ведь бояре — то, князья, издревле были, стояли у трона и по первому зову в бой рядом с царем шли.

А тут недомыслие. И если царь это все затеял, то может не по своему разумению, а по навету людей, которые зла отчизне желают и всем, кто за нее радеет. А кто радеет больше? Тот у кого люди, земля, дело,князья да