Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

Но. Но!

Франсуа мог стать проводником вновь к трону. С меньшим риском. Все же задавать вопросы царю, сговариваться с другими людьми против тех, кто якобы за царя стоит, опасно. Да, сам Игорь Буйносов-Ростовскому был противен. Как он принудил его тогда в Москву ехать, как оскорбил.

Князь вздохнул, потер лицо руками

Но за Игорем сила. И если к этой силе прибиться, хоть и через такой брачный союз, то может удастся вновь в палаты царские пробраться. Вернуть былую славу. Вернуть престиж и уважение. А то сейчас уже как-то и не смотрят на него люди московские, когда идет он. А за спинами, уверен он, ухмыляются и пальцами показывают.

Дума. Тяжкая дума.

Иван Петрович сидел и не замечал, как слуги меняют кое что на столе. Даже приятный запах дичи, что не мог не бить в ноздри, не порадовал его. Слишком глубоко погряз он в своих размышлениях. И только стук шагов по лестнице, грузных, тяжелых, вывел его из оцепенения.

Важный гость сегодня будет. С важными словами. С опасной мыслью.

Несколькими днями ранее. Монастырская келья

В темноте и прохладе монастырской кельи, без свечей и какого-то прочего освещения, находились двое. Один лежал навзничь и глазами пытался осознать потолок. Дыхание его было тяжелое, сбивчивое, и запах от тела шел вовсе не добрый. Здоровые люди не пахнут так и не хрипят их легкие. Второй же вошел совсем недавно и смотрел на первого от прохода. Там, за его спиной, остался свет солнца и яркость дня. Глаза постепенно привыкали к мраку, но толку от этого было мало, слишком темно здесь было.

— Здравствуй, государь батюшка. — Проговорил басовито, стараясь все же быть тихим.

Лежащий не ответил, даже не завозился, продолжал похрипывая дышать.

— Что же сотворили с тобой? Отец наш!

— Ты же сам… — Голос лежащего оказался слаб. Каждое слово давалось с трудом. — Ты же сам против меня встал. Чего уж. Все. Все вы от меня отвернулись.

— Нет. Как же можно, отец наш. Ты же царь. Собором избранный. Богом помазанный. — Пришедший сделал шаг, попытался осмотреться, помотал головой, но не видел ровным счетом ничего. Куда можно присесть, как занять более выгодную позицию, чтобы говорить с лежащим.

— Брата моего убили. И меня… Меня, считай тоже убили. Один хуже второго. Все против меня встали. — Говоривший неприятно чмокнул губами, видимо провел языком по ним, чтобы снять сухость. Кашлянул, вздохнул или простонал, понять сложно. Добавил. — Уходи. Дай умереть хоть. Спокойно.

— Отец наш. Да как же. Я к тебе добрался, расспросить хочу. Истину познать. Только ты ее ведаешь. — Пытался разговорить лежавшего вошедший.

— Ведаешь. — Процедил зло больной, чуть завозился. — Какая истина? Что один бес другого пожрал? Молодой волк подкараулил старого и клыки ему в шею воткнул. Пока тот меня… — Послышался кашель, хрип, возня. — Бесы… Как же плохо. Плохо мне. Дурно.

— Отец, потерпи. Скажи только, а как? А что же было?

— Ты же там был. Ты же с ним. Иван.

— Не надо имен. Здесь мы все люди господа.

— Хорошо тебе. Человек господень. Ты пришел и уйдешь. А я здесь. К-ха. Я тут сгнию. В дурмане. Во мраке. Во тьме.

— Скажи, как он тебя?

— Он? — Кашель превратился в смешок. — Нет. Меня большой волк сгноил. В могилу одной ногой поставил. До такого довел, что я ночь и день путать стал. Еще немного бы… Еще малость самую… — Дыхание после тирады пришлось восстанавливать. — А молодой ему клыки в шею. Кровью пол залил. Я — то не видел, но отец наш не обманет. Он все поведал. Все пояснил. Смириться сказал. А как? Как! — Начал было он выкрикивать, попытался подняться, сесть. — Как! Смириться! Если я!

Послышался звук ослабевшего, павшего обратно на лавку тела.

— Немощный. Никому не нужный. Живой мертвец. — Вновь раздался смешок. — А смириться не могу. Хочу. Но не могу.

— И не надо. Ты же отец наш, государь, батюшка.

— Я? Смешно. Ой рассмешил. — От лежбища донесся кашель. — Ты брось это дело. И меня брось. Тут ты ничего не найдешь.

— А где найти могу? Я же за этим и пришел.

— Дурак. Воров — то много. В каждом городе небось сейчас свой воренок спит и видит, как на трон влезть. Только молодой волк их всех пожрет. Нет. Я ему в глаза смотрел. До сих пор этот взгляд вижу. Во тьме вижу и во снах является. Вижу решимость! Вижу холод стали! Вижу мудрость не молодую! Словно сам царь лжи на меня посмотрел тогда! Сам! Слышишь. Сам! — Казалось слабость отступила, и тирада стала набирать силы. — Молодой волк всех вас! Всех упырей проклятых пожрет. Всех вас под себя подомнет! Он сущий дьявол! Ты с ним поговори, в глаза глянь и по спине твоей холод потечет, сердце замрет. Нет. Нет! Не человек, сущий волк. Говорю тебе! Опасный, как смерть страшный, и бесстрашный. Никакой вор с ним не совладает. Никакой заговор не пройдет. Пуля не возьмет и сабля сломится. Пришел конец всем вам. Отец лжи здесь, на земле. И вы сами позвали его. На свою голову. Призвали, чтобы правил не словом божьим, а проклятием темным. И вас он всех. Всех предателей! Всех до одного.

— Да ты что, отец родной. — Пришедший явно напрягся. Понял, что говорившего явно мучает очередной приступ безумия. А тот все распалялся, выкрикивал сильнее и сильнее, ярился.

— Ты еще здесь? Пшел прочь, пес! — Заорал что было сил немощный больной. — Пшел! Отцом называешь, лжец! Вор! Убирайся! Ни слова не скажу тебе! Ничего! Не найдешь ты тут слова доброго. Упырь! Ты и все как ты! Упыри проклятые. — Откуда только силы взялись, неведомо. На лавке возился, исторгал бранные слова. — Чтобы сдохли вы все, и чтобы он вас пожрал и сам от яда вашего, на ваших трупах издох! Все вы! Проклинаю! Слышишь! Проклинаю! — С каждым словом он ревел все сильнее. Судя по всему, с человеком случился нервный срыв. Он начал всхлипывать, попытался подняться вновь на лавке, сесть, идти куда-то, но силы покинули его и он рухнул обратно. Задышал тяжело, засопел, и из последних своих возможностей выдавил с трудом. — Убирайся! Бес! Ухо… Уходи. Молю-ю-ю.

Голос