Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

Предвидя неладное и самое худшее, зубы подьячего скрипнули.

— Как не вовремя. — Вздохнул он.

По лицу он уже понимал, случилось что-то нехорошее. Совсем плохо. Отвратительно. И в купе с тем, что творилось в Москве, он так же понимал, это совсем не случайно. Зреет что-то неладное. Заговор, бунт. А что он мог сделать? Ведь за таким стоят никто иные, как князья да бояре. Их прижать он не может. Как? Человек простой, с Поля, с Дона. Да, не казак. Дворянин, подьячий, посаженный на землю человек служилый. Но без роду, без племени знатного. Как такому против московской элиты вставать? Кто за него встанет? Да даже если и встанут, то что? Резню устраивать?

— Милостивый государь, Григорий Неуступыч… — Парень был бледен. — Не вели казнить. — Он бухнулся на колени, лбом приложился к полу.

Точно! Все очень-очень-очень… Плохо!

Григорий не вставал, смотрел на него с приущим скепсисом.

— Какой я тебе к… — Он осекся, кашлянул. Недобрый знак черта в суе вспоминать. Сила нечистая она того только и ждет, за язык схватит. — Говори, что стряслось.

— Убили.

— Кого? — Не понял вначале Тарарыков. Но почти сразу осознал всю суть сообщения. — Шуйского?

— Да. Ночью пробрался кто-то к нему и горло. От уха до уха. Не доглядели мы. — Говоривший, начавший было разгибаться, вновь пал ниц, прижался головой к земле. — Не доглядели, отец наш, прости, не вели казнить. Хоть в Сибирь, хоть в войско, хоть на Поле. Но жизни не лишай. Не сберегли.

— Так. — Григорий вскинул руку. — Давай по порядку. Что там было, как случилось? С вечера что и как?

— Да что с вечера? — Начал сбивчиво вестовой. — Он же и не ходит особо. Два дня назад его на носилках выносили. Его же там обмывают, ухаживают. Лежит лежнем, плачет ночами, кричит. Иногда смеется. Проклинает. Молится. — Голос стал тише. — Словно бесы в нем наружу рвутся. Место — то, святое. Великое место. Ляхам не далось. И вот. Из этого бесов — то гонит.

— Ты по существу. — Поморщился Григорий. — По существу и по делу.

— А. Прости отец наш, не вели казнить. — Вновь уперся головой в пол вестовой, чуть разогнулся, продолжил. — Проглядели мы. Вечером значится покормил его инок. Их к нему трое приставлено. Ну и нас четверо, стало быть. Покормил и ушел. Да и мы спать ушли.

Григорий смотрел на все это с некоторым удивлением. Так с ним еще никто ни разу не общался. Да, уважительно было дело. Но чтобы как с самим царем прямо. Чтобы в ноги падали, и вот так вот. Нет, как же непривычно. А говоривший тем временем продолжал:

— Спать? — Вскинул глаза Григорий.

— Ну как? У нас же смены. У входа караулим. Один. Остальные спят. Ну и поутру, с рассветом, тот кто заступал, видит… Лежит.

— Кто? Фрол. Сменщик.

— Живой?

— Живой. Но дух выбит. Бледный весь. Васька нас всех.

— Васька, это кто?

— Это тот, кто заступал, милостивый государь.

— Короче. — Много слов, мало толку. — Давай.

— Фрол живой оказался. Шишка на голове. Кровь на волосах. Шапка его спасла. И господь. — Вестовой перекрестился. — Господь миловал, сберег. Ну и мы туда, вниз. А там крови. — Шмыгнул носом. — Море. Все залито, весь пол кельи. И не дышит Шуйский.

— На свет выносили?

— Да, монахов звали, вынесли при них. Горло распорото, от уха до уха. Порез ровный. Очень острым ножом резали его. И. Самое главное. Не кричал он. Не слышал никто ничего.

— Так. — Григорий приложил пальцы к вискам, потер их. — Так. Монахов допросили?

— Други занимаются. А я сразу к тебе. Путь — то не длинный. С рассвета летел. Лошади устали. Еле стоять могут.

Да что же это творится?

— Так, а этот ваш, Фрол. Кого видел, что говорит?

— Да что? — Вздохнул вестовой. — Мы его по хорошему. Он в отказ. Не помню ничего, не видел мол. Темно. Стоял, а потом вы. Все. Ну… — Протянул, вновь согнулся к полу. — Мы его малость плетью отходили, для порядка.

— Это охранника?

— Да, с шишкой. Пару плетей дали, и он кричать начал.

Понятно что от плетей кто хочешь заорет. Мда. Своего товарища бить, чудные охранники. Перетрусили они явно. Раз один провинился, то все виноваты. Вот и решили все на одного свалить.

— Так что кричал?

— Молил не бить больше. Кричал, что не видел никого. Темно, ночь. Стоял. Может придремал. Не помнит. Но вроде говорит ничего, только ветер и тут шаги, вроде камень упал. Он поворачиваться, за саблю рукой, рот открыл и с другой стороны ка-а-ак. И упал. И все.

— Из монахов никто ничего не видел?

— Да после осады они как-то дозор особо не держат. Так, на стенах иногда. Но. Там после осады — то и штурмов к стенам подобраться попроще стало. Веревку закинь и один перелезет.

— Беда. — Процедил Григорий. Провел рукой по лицу. — Ой беда. Так, а к нему приезжал кто?

— Да. Мы все записывали. Романов ездил, значит, почти сразу. Был сам патриарх, стало быть. Потом пара бояр еще. Буйносов-Ростовский. Этот с нами говорил, пояснил, хотя мы и не спрашивали. Пояснил, что речь о сестре его и дочери их. Но говорили они там совсем немного. Заревел болезный, запричитал и… Ну и князь того. Уехал, значит. — Говоривший перевел дыхание. — Ну а на днях совсем, татарин этот. Хан касимовский и воевода над стрельцами. Этот. Воротынский вроде. У нас же это. Записано все.

Он похлопал себя по груди, потом саданул по лбу.

— В сумке седельной бумаги. Игорь Васильевич не запрещал. А патриарх разрешил. Ну и о здоровье болезного испросить. Вроде дело — то богоугодное.

— Да. А вот зарезать болезного…

— Не вели казнить! Лучше в Сибирь! Мы отслужим! Мы что угодно! Братья сейчас ищут, землю копают. Может… — Он сбился. — Может найдут.

Какого черта к Шуйскому ездило так много народу. Отчего Гермоген не запретил посещения? Показать всем и каждому желающему строить козни Игорю, что прошлый царь уже вовсе и не царь. Немощный монах, который