Чужой берег - Игорь Алмазов

Ермаков побледнел.

— Но…

— И вот что я тебе скажу, — договорил я. — Ежели однажды окажется, что я оставил на корабле человека, который работает не на нас, я себе этого не прощу. И тебе не прощу.

Он молчал долго.

— Вашбродь, — сказал он наконец. — Я вам расскажу.

— Когда?

— До выхода. Прежде чем мы снимемся.

— Отчего не сейчас?

— Оттого, что я ответа жду.

— Какого ответа?

— С этой почтой, — он кивнул на «Николая». — Я послал и жду. Он придёт до нашего выхода, тут ходят быстро.

— И что в этом ответе?

— В нём, вашбродь, будет сказано, могу я говорить или нет.

Я стоял и разбирал это. Он не отпирался. Он назвал срок и назвал причину, и причина была такая, что её нельзя выдумать на ходу. Он кому-то писал и ждёт разрешения говорить.

За ним и вправду кто-то стоит, и человек этот держит его словом. И мальчишка слова не нарушит, покуда не получит позволения.

— Хорошо, — сказал я. — До выхода.

— Правда?

— Верное слово. Только ты меня послушай.

— Слушаю.

— Ежели ответ придёт и в нём будет сказано молчать, ты всё равно ко мне придёшь. И скажешь мне это. И тогда мы будем решать вдвоём, что делать дальше.

Ермаков подумал.

— Приду, — сказал он.

— Слово даёшь?

— Даю.

Он протянул мне руку, и я её пожал.

* * *

Прошку я нашёл на палубе после обеда. Он таскал бухту линя, и таскал её к носу, и я перехватил его на полдороге.

— Прохор.

— Андрей Ильич! — он обрадовался и тут же сделал озабоченное лицо. — Мне некогда, велено.

— Знаю. Иди, я с тобой пройдусь.

Так мы и пошли, и со стороны это выглядело, будто подлекарь идёт по своим делам и говорит с попавшимся под руку служителем.

— Ну как?

— Дык нормально, — Прошка пыхтел под бухтой. — Таскаю. Пётр Севастьянович нынче с утра велел опись переписать, я сел, а через полчаса он поглядел и рукой махнул.

— И что?

— Сказал, что я как курица лапой пишу.

Я усмехнулся.

— Стало быть, к книге тебя не посадят.

— Не посадят, — с удовольствием подтвердил служитель. — Теперь таскаю.

— Прохор. Задача есть.

Он оживился.

— Слушаю.

— Только запомни: ничего не искать, никуда не лазить. Я тебе про это говорил.

— Помню.

— Вот тебе одно дело, и оно простое. Лобанов на берег ездит?

— Всякий день.

Я остановился.

— Всякий день?

— С самого прихода, — Прошка перехватил бухту. — Утром уходит, к обеду ворочается. А третьего дня и вечером ходил.

— Один ходит?

— Один. Ему шлюпка положена, он по шкиперской части закупает.

— И это никого не удивляет.

— Дык чего тут удивляться, — служитель пожал плечами. — Он и должен. Мы провизию берём, парусину, тросы. Он и ездит.

Правильно. Прикрытие идеальное и совершенно законное, ровно как у меня.

— Прохор, слушай задачу. Ничего не делай и никуда не ходи. Просто запомни, ежели услышишь, куда он ездит. Улицу, лавку, имя. Что угодно.

— А ежели не услышу?

— Тогда и ладно. Не выспрашивай ни у кого, понял? Только то, что само скажется.

Прошка кивнул.

— Понял. Он нынче при мне приказчику говорил про какую-то контору, а какую, я не разобрал.

Контора. Шкиперский помощник закупает провизию и тросы, и для этого ходит по лавкам и к поставщикам. А в контору по такому делу не ходят.

В контору ходят за бумагами и за деньгами.

— Прохор.

— А?

— Ежели он ещё раз при тебе помянет эту контору, ты запомни всё, что услышишь. Хоть одно слово. И потом мне скажешь, но не сразу и не при людях.

— Сделаю.

Он потащил бухту дальше, а я пошёл к трапу. И по дороге сложил.

Капитан сказал, что в Портсмуте у Компании есть комиссионер, через которого идёт часть закупок и часть переписки. Контора, стало быть.

А Лобанов ходит на берег всякий день с самого прихода и один раз говорил про контору. Ежели комиссионер в этом городе один, то мы с Лобановым ходим к одному человеку.

Только я иду к нему по приказу капитана, а он ходит уже пятый день.

* * *

На берег я сошёл в третьем часу.

С собой у меня было письмо Маршалла, дорожный мешок с бельём на два дня, трубка и деньги, которые выдал Новицкий, ничего не спросив.

Скородумову я оставил распоряжения на два дня вперёд, и оставил письменно, потому что на память тут полагаться нельзя.

Владимиру Гавриловичу завтра идти к Ефиму Фадеевичу. Место я ему показал и отметил чернилами, канюлю ставить в ту же метку, выпускать не более штофа и затыкать пальцем на всякой остановке. Штаб-лекарь про это знал и дозволил.

Дроздов встаёт и ходит по палубе, дуть в кружку шесть раз на дню, не отменять. Митрия смотреть через день, плечо разрабатывать понемногу.

Ежели у кого жар, немедля посылать за мной на берег, в Хаслар или в трактир, который я указал.

— Не подведу, Андрей Ильич, — сказал фельдшер.

Я поглядел на его руки. Они были спокойные.

* * *

Шлюпка ткнулась в ступени, и я вылез на пристань. Портсмут в третьем часу пополудни гудел. Телеги и крик, чайки, запах угля и рыбы.

Я закинул мешок на плечо и пошёл к улице, и на седьмом или восьмом шаге меня окликнули.

— Русски!

Я обернулся.

У стены пакгауза, шагах в десяти, стоял Джон Хэйворд. Я узнал его не сразу, и не оттого, что он переменился платьем. Он переменился весь.

Того Хэйворда, которого я видел четыре дня назад, я запомнил обрюзгшим, потным и с мутными глазами. Этот стоял прямо.

Лицо у него было ещё нехорошее, серое и с мешками под глазами. Зато глаза глядели ясно, а руки, которые он держал по швам, не дрожали, и это я разглядел за два шага. Он шагнул ко мне и что-то сказал.

Я развёл руками, показывая, что не понимаю.

Тогда он поднял ладонь и стал загибать пальцы. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Седьмой день.

— Хорошо, — сказал я и показал большой палец, потому что этот жест, я надеялся, тут поймут.

Он понял и усмехнулся. А потом сделался серьёзным и заговорил быстро, и я не разобрал ни слова, кроме одного.

Оно было похоже на «русский».

— Не понимаю, — сказал я. — Не понимаю. Медленнее.

Хэйворд огляделся, увидел кого-то и махнул рукой.