Чужой берег - Игорь Алмазов

Ежели я провалю дело иначе, глупостью или спешкой, я потеряю то, что зарабатывал эти месяцы. Капитан больше не даст мне ничего, и я снова стану подлекарем, которого держат из милости.

А ежели меня после этого снимут с корабля, останется совсем другое.

Останется Новицкий со своим сердцем, о котором не знает никто, кроме меня. Останется Ермаков с его спиной и с его чужими бумагами. Останется цепь, которая висит на двух матросских плечах, и останется слово, записанное у меня во второй тетради.

Ноль. Всё это останется без меня.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Условия, — сказал Головнин. — На берегу вы пробудете столько, сколько нужно. Ночевать разрешаю, штаб-лекарь предупреждён.

— Он знает, зачем?

— Он знает, что я вас беру для своей надобности. Более ничего.

— Что ещё?

— Ходить будете под своим делом. У вас письмо в Хаслар, вот и ходите в Хаслар. Лекарь с военного судна, который повадился в морской госпиталь, никого не удивит, и никто не спросит, отчего он ночует на берегу.

Прикрытие взяли из того, что уже есть, и оттого оно не могло провалиться. Я и вправду хотел в Хаслар. Я и вправду получил письмо от Маршалла. И всё это видели.

— Докладывать будете мне, и мне одному. Ни штаб-лекарю, ни офицерам, никому.

— Слушаюсь.

— И ещё, — капитан поглядел на меня. — Ежели вас там прижмут и вы поймёте, что дело плохо, вы уходите. Немедля и без геройства. Мне нужны сведения, а не мёртвый подлекарь.

Я решил, что говорить надо сейчас, а после будет поздно.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте доложить об одном обстоятельстве.

— Докладывайте.

— Оно касается этого дела, и я про него молчал, потому что доказательств у меня нет.

— Слушаю.

— На шлюпе есть человек, который при этом грузе состоит.

— Шкиперский помощник Лобанов, — сказал капитан.

Я ответил кивком. Даже не удивлён, что капитан уже обо всём знает.

— Продолжайте, — сказал он. — Отчего вы решили, что он при грузе?

Говорить надо было точно и коротко, потому что клеветать я не собирался.

— Я его дважды заставал в трюме ночью. В первый раз он проверял ветошь, которой накрыт ящик. Не груз проверял, ваше высокоблагородие, а ветошь. Считал складки.

— Зачем?

— Затем, чтобы знать, приходил ли кто-нибудь. И он это знал, потому что я до того ветошь трогал сам и положил её иначе. Во второй раз он меня окликнул и показал бумагу, и бумага была в порядке. И объяснил свои обходы толково, так, что придраться не к чему.

— И что вас в этом смущает?

— Три вещи, — ответил я. — Он выждал трое суток, прежде чем окликнуть. Стало быть, глядел, что я стану делать.

— Дальше.

— Он подходил к моему служителю и велел ему за мной приглядывать. Служитель отказал, и его нынче перевели к шкиперской части. И ещё. Он знает про меня то, чего ему знать неоткуда. Он назвал мне имя того человека из Компании, которому я в августе отдал долг.

Капитан молчал долго.

— Обвинить его вы не можете, — сказал он наконец.

— Не могу, ваше высокоблагородие. Бумага у него чистая, должность его такая, а всё, что я привёл, доказательствами не является.

— Верно. И я его тронуть не могу. Он расписан шкипером, служит исправно, взысканий не имеет. Ежели я его отставлю от груза без причины, шкипер спросит, за что, и будет прав.

Капитан побарабанил пальцами по столу. Я ждал.

— Так что я вам его не уберу, — сказал Головнин. — Ни нынче, ни после.

Признаюсь, я на это и не рассчитывал, а всё-таки внутри у меня что-то опустилось.

— Понимаю.

— Не понимаете, — капитан поднялся. — Я вам объясню, отчего. На корабле сто тридцать человек, и я не могу вести их за руку. Ежели я стану решать за всякого, кто с кем не поладил, я перестану быть капитаном и сделаюсь нянькой. Люди должны сами. — Он подошёл к окну и обернулся. — Это ваше дело, Вершинин. Вы его начали, вы и ведите.

— Слушаюсь.

— Мешать я вам не стану, — Головнин помолчал. — И вот что запомните. Я нынче услышал от вас про Лобанова и не забуду. Ежели он оступится, я это увижу, потому что теперь буду смотреть. А покуда он не оступился, разбирайтесь сами.

И вот это, ежели разобраться, было лучшим, на что я мог рассчитывать.

Капитан не стал за меня решать. Зато он теперь знал, и узнал от меня, а не от кого-нибудь другого.

* * *

К «Святому Николаю» мы подошли в девятом часу. Всё было готово со вчерашнего.

Троакар с канюлей четверть часа кипели у нас в лазарете и лежали теперь в чистой холстине. Скородумов нёс сумку, Новицкий шёл молча, а я считал шаги.

Шкипера мы усадили на табурет посреди каюты, спиной к свету, и наклонили вперёд, положив ему руки на спинку стула.

— Ефим Фадеевич, слушайте меня.

— Слушаю.

— Больно будет два раза. Когда я кольну кожу и когда пройду глубже. Больше больно не будет.

— Терплю.

— Знаю, что терпите. А вот чего нельзя, так это дёргаться. Ежели дёрнетесь, я вас пораню, и тогда мы оба пожалеем.

— Не дёрнусь.

— И самое главное. Как я скажу «не дыши», вы не дышите. Не вдыхайте и не выдыхайте, покуда не скажу.

Скородумов встал за спиной и положил ему руки на плечи.

Место я нашёл ещё вчера и нынче проверил заново.

Постучал сверху вниз, нашёл черту, где ясный звук переходит в глухой, и отступил от неё вниз на два пальца. Потом сосчитал рёбра. Вдоль нижнего края всякого ребра идёт борозда, и в ней лежат жила, вена и нерв. Войти по нижнему краю значит распороть их и залить всё кровью, которую в грудной клетке не остановишь ничем. Это я знал накрепко.

А по верхнему краю нижележащего ребра ничего не идёт, там кость, и на неё можно опереться.

Я нащупал ребро, поставил палец на его верхний край и поехал по нему в сторону, покуда не встал там, где надо.

— Владимир Гаврилович, держите.

Фельдшер нажал.

Риск я себе назвал про себя, как называю всегда перед работой. У меня нет зажима. У меня нет клапана. Ежели в грудь пойдёт воздух, лёгкое сожмётся, и человек задохнётся быстрее, чем от воды. И второй попытки не будет, потому что второй прокол в ту же грудь я делать не стану.

Ошибиться нельзя, и значит, не ошибёмся.

— Ефим Фадеевич. Не дыши.

Кожу я проколол одним движением. Шкипер