Чужой берег - Игорь Алмазов
Вот про это я подумал особо.
То, что Лобанов и есть второй человек Компании на «Камчатке», для меня давно не тайна. Евграф Саввич говорил про него ещё в июле, а нынче я знаю и имя, и должность, и то, что он ходит на берег всякий день с самого прихода.
Комиссионер знает Лобанова, а от него, вероятно, знает и про меня.
Значит, надо держаться так, будто я про Лобанова ничего дурного не думаю. Мы с ним оба люди Компании, служим на одном корабле, и ничего между нами нет.
Я лёг в первом часу и уснул не сразу.
* * *
Контора стояла на улице, идущей от гавани вверх.
Дом в три этажа, тёмного кирпича, с медной табличкой у двери. Я такие видел десятками. На табличке стояло имя и слово, означавшее, я думаю, комиссионера или агента, и я его разобрал не полностью.
Никакой вывески про Компанию не было, и это правильно.
Устроено это, как я понимал, так. Компания в Лондоне держит своего человека, а тот в портах держит комиссионеров, и всякий такой работает разом на нескольких хозяев. Он покупает и продаёт, оформляет бумаги, ведёт переписку и получает свой процент.
Про то, что он служит русским, знает он сам и его хозяева, а на табличке этого не пишут.
Я поднялся на две ступени и постучал. Открыл приказчик, молодой, в нарукавниках. Я назвался, и назвался по-нашему, потому что английского у меня не хватило бы на объяснение.
Приказчик кивнул. Повернулся и повёл меня наверх, не переспрашивая и не докладывая.
Лестница шла узкая и деревянная, и скрипела подо мной на каждой второй ступени. На втором этаже была одна дверь.
Комиссионер заговорил по-русски прежде, чем я успел поклониться, и русский у него был почти чистый, с той едва слышной твёрдостью, какая бывает у людей, выучивших язык взрослыми.
— Господин Вершинин. Прошу.
Он вышел из-за стола и подал руку.
— Гардинг. Александр, ежели по-вашему — Александр Иванович. Меня тут все русские так зовут, и я привык.
Лет ему было под пятьдесят, и был он крупный, гладко выбритый, в тёмном сюртуке хорошего сукна. Лицо приветливое и непроницаемое.
Кабинет был весь заставлен. Конторские книги на полках, пачки писем, перевязанные тесьмой, счётные доски. У стены я разглядел конторку для стоячей работы. На столе лежали образчики парусины и кусок каната, а рядом с ними медный образец обшивочного гвоздя.
Всё это было хозяйство человека, который двадцать лет покупает и продаёт.
— Садитесь. Чаю?
Дальше мы просидели час, и прошёл он почти приятно. Гардинг оказался прекрасным собеседником. Расспрашивал он про переход толково. Про Зунд и про пошлину, про то, как нас встретил Копенгаген. Он знал про шторм девятого числа, потому что тут его знали все.
Сам рассказывал про здешние дела и жаловался, как жалуются все торговые люди во всяком веке.
Что фрахты упали, что после войны в порту стоит вдвое больше судов, чем есть грузов, что страховщики подняли ставки на дальние рейсы. Что английские таможенные писаря обнаглели совершенно.
Я слушал и поддакивал, и мне это ничего не стоило, потому что жаловался он искренне.
Про Компанию он заговорил сам. Сказал, что дела с русскими идут медленно, что переписка с Петербургом ходит по три месяца, а с Лондоном по неделе, и что оттого он вечно узнаёт всё последним.
— Вы, господин Вершинин, у Евграфа Саввича давно?
Первая проверка.
— С июля, — сказал я.
Чистая правда.
— И как он?
— Здоровье у него неважное, — сказал я. — Одышка, ноги отекают. Я ему говорил беречься.
Гардинг покивал.
— Он мне писал, что вы лекарь.
Писал, стало быть.
Час прошёл, и я стал подводить к основной теме.
Сказал, что мы идём на два года и что у нас всё забито провизией под самые бимсы. Что в лазарете у меня хозяйство стоит на палубе, потому что внизу места нет. Что шкипер всякий день ругается, а грузу всё прибавляется.
Гардинг сочувственно кивал.
— И вот что меня беспокоит, — сказал я. — Мы придём в колонии через год, и наши там будут ждать всякого. А довезём ли, я не знаю.
— Отчего же?
— Оттого, что дорога дальняя, — я развёл руками. — Горн, тропики, сырость. Ежели что-нибудь идёт в Ново-Архангельск с нами, я бы поглядел, как оно уложено. По лекарской части я в трюм хожу часто, и мне нетрудно.
И вот тут Гардинг ответил.
— Так с вами ничего и не идёт.
Он сказал это буднично, между глотками чая, и даже не отставил чашки, и всё так же водил пальцем по столбцу цифр в раскрытой книге.
Я держал лицо.
— То есть как?
— А так, — Гардинг перевернул страницу. — Через Портсмут Компания в колонии ничего не отправляла. Ни нынче, ни в прошлом году.
— Совсем?
— Начисто, — он поставил чашку. — Помилуйте, господин Вершинин, зачем? Всё, что идёт в Русскую Америку, идёт из Петербурга кругом или из Охотска через море. Возить через Англию вдвое дороже и втрое дольше. — Он усмехнулся. — Мы тут покупаем. Инструмент, сукно, ножи для мены. И покупаем не для колоний, а для Петербурга, а уж оттуда они сами.
— Стало быть, с нами ничего?
— Помилуйте, — Гардинг даже развеселился. — Ежели бы Компания отправляла что-нибудь на военном шлюпе, у меня о том лежала бы бумага. Мне из Петербурга шлют роспись на всякую отправку, где бы она ни грузилась, потому что я по ней после свожу счёт. На «Камчатку» росписи нет.
— Совсем?
— Ни щепки. А ежели что-то там у вас стоит и на нём стоит наша печать, — он пожал плечами, — то печать не наша.
Я допил чай и стал прощаться. Внутри у меня было хорошо. Я пришёл сюда за одной вещью и получил её. Взял чисто, не надавив ни разу, из уст человека, который не имел ни малейшей причины врать и который даже не заметил, что сказал что-то важное.
Груз в нашем трюме не компанейский.
А бумага, которую Лобанов показывал мне ночью, с нумером, с печатью и с подписью шкипера, значит вовсе не то, что на ней написано. Стало быть, у меня в руках наконец факт,