Чужой берег - Игорь Алмазов

— Благодарю вас, Александр Иванович.

— Полноте, — Гардинг поднялся проводить. — Заходите, покуда стоите. У меня тут по-русски говорить не с кем.

Мы дошли до двери. Он взялся за ручку и вдруг остановился.

— Да, — сказал он. — Совсем забыл. А ответ вы привезли?

— Какой ответ? — обернулся я.

Я сказал это прежде, чем успел подумать. И понял, что сказал не то, ровно в ту секунду, когда слова уже вышли.

Гардинг не двинулся. Лицо у него осталось таким же приветливым, и рука на ручке двери не шевельнулась. Только что-то в нём переменилось так, что я это увидел, а назвать не смог.

— Ответ, — повторил он мягко. — Который я жду восьмой день. Который должен был прийти с вашим судном. И за которым я послал ещё в понедельник.

Повисла тишина. Гардинг снял руку с двери.

— Господин Вершинин, — сказал он всё так же вежливо. — Я, признаться, был вам рад. Мне тут и вправду не с кем говорить по-русски. И может статься, что вы отсюда не уплывёте.

Я стоял и очень быстро считал. Второй этаж. Одна лестница, узкая, деревянная, и она скрипит. Окно во двор, а двор с воротами.

В городе меня не знает никто, кроме Хэйворда, а Хэйворд не знает, где я нынче. На «Камчатке» знают, что я на берегу и что вернусь через день или два, и не хватятся до завтрашнего вечера. Капитан велел ночевать на берегу, сколько понадобится. То есть я в чужой конторе, в чужом городе, и никто на свете не знает, что я тут.

— Александр Иванович, — сказал я. — Я вас не понимаю.

— Ещё как понимаете, — сказал Гардинг.

В этот момент я уже понял, что рискую не выбраться отсюда. И тут же случилось то, чего не ожидали мы оба.

Внизу грохнуло.

Что-то тяжёлое пошло по полу, коротко и зло вскрикнул приказчик, и в этот крик влез чужой голос, низкий, и сказал по-английски три слова.

Гардинг повернул голову к двери. И я увидел на его лице ровно то, что было на моём.

Мы оба не знали, что там происходит.

Но оба понимали, что внизу идёт драка.

Я не побежал к лестнице. Внизу шла драка, и я это слышал по звуку. Тяжёлый удар, что-то опрокинулось, кто-то вскрикнул коротко и оборвал.

И мне на этой драке было делать решительно нечего.

Я не боец и никогда им не был. В прошлой жизни я дрался последний раз лет в двенадцать, а в этой у меня тело двадцати четырёх лет, которое умеет держать ланцет и не умеет ничего больше. Лестница там узкая и деревянная, на ней двоим не разойтись, и человек, сунувшийся туда третьим, годится только на то, чтобы получить по голове и лечь под ноги.

Так что я остался стоять. И стал глядеть на Гардинга.

А вот это оказалось куда полезнее. Комиссионер стоял у двери, положив руку на ручку, и лицо у него я увидел совсем не то, что минуту назад.

Минуту назад он был совершенно спокоен. Он вежливо сообщил мне, что я отсюда не уплыву, и сообщил так, как говорят о погоде, потому что у него всё было рассчитано и всё шло по его расчёту. А нынче у него дёрнулась щека.

Он повернул голову к двери, потом на меня, потом опять к двери. В этом движении я не увидел ни угрозы, ни насмешки. Одно обыкновенное недоумение. Он не понимал, что происходит.

Значит, это не его люди и внизу дерётся не тот, кого он позвал, чтобы меня придержать, а кто-то посторонний. И покуда он не понимает, у меня есть время.

— Джеймс! — крикнул Гардинг в дверь.

Внизу не ответили.

— Джеймс!

Опять ничего.

Комиссионер выругался по-английски и шагнул к лестнице, и вот тут снизу послышались шаги. Поднимались неторопливо, не спеша и не таясь, и лестница под этим человеком скрипела через ступеньку. Я считал ступени. Гардинг попятился в комнату.

В дверях встал неизвестный. Его я ни разу не видел, но сразу понял, что это именно тот, о ком мне рассказывал Хэйворд.

Высокий, в хорошем тёмном платье, которое сидело на нём как влитое и было теперь порвано у плеча по шву. Лет сорока пяти. Лицо длинное и чисто выбритое, с крупным носом и с той жёсткой складкой у рта, какая бывает у людей, привыкших приказывать.

Костяшки правой руки у него были разбиты и кровоточили.

Он оглядел комнату, нашёл меня глазами и остановился.

— Господин Вершинин?

Сказал он это чисто, по-русски.

— Он самый.

— Хорошо. — Незнакомец шагнул в комнату. — Я вас третий день ищу.

Гардинг заговорил по-английски, быстро и зло. Незнакомец выслушал, не перебивая, и ответил ему — тоже по-английски и длинно.

Я понял то, о чём говорил Хэйворд, когда рассказывал про этого человека. Мужчина говорил бегло и хорошо, а всё-таки не как англичанин. Что-то в этом было такое, чего я не назову. Не выговор, а построение фразы. Так говорит человек, который выучил язык не дома, а прожив много лет в чужой стране.

Гардинг слушал и багровел. Потом обернулся ко мне.

— Господин Вершинин, — сказал он по-русски. — Вы этого человека знаете?

— Нет.

— Он утверждает, что пришёл к вам.

— Я вижу.

Комиссионер помолчал.

— Внизу мои люди, — сказал он.

— Живы?

Незнакомец ответил вместо него, и ответил спокойно.

— Живы. Приказчик сидит на полу и держится за нос, а второй лежит — через четверть часа встанет. Оружия я не доставал, и никого не убивал, и ничего у вас не взял. Я пришёл в контору, открытую для посетителей. Мне сказали, что вы заняты. Я сказал, что подожду. Меня взяли за плечо и повели к двери. Не люблю, когда меня берут за плечо.

— Вы человеку разбили лицо оттого, что вас взяли за плечо⁈

— Да, — сказал он.

И не прибавил ничего. Не стал ни оправдываться, ни объяснять. Просто согласился и на этом закончил — и я понял, что это у него не в первый раз.

Я сел в то самое кресло, из которого встал пять минут назад. Движение это было самое трудное за весь день. Сел я хорошо: ровно, не спеша, положив руки на подлокотники. И заговорил только тогда, когда убедился, что голос выйдет ровным.

Хотелось мне другого. Выйти вон, за спину этому человеку, спуститься по лестнице и оказаться на улице, где светло и людно, где меня