Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин

Успокоившись сам и обмыв по случаю котелок, я жду, когда девушка придет в себя — однако по-прежнему слышу ее отчаянные всхлипы. Наконец, не сдержавшись (время-то идет, а ночи сейчас короткие), я подхожу к лежащей на земле казачке — и вновь душу заполняет нежность и сострадание по отношению к Оле… Сцепив зубы от тут же вспыхнувшей на самого себя злости, тихо зову:

— Оль… Оля…

Ноль реакции, только участившиеся всхлипы. Однако времени действительно больше нет — и я разом выливаю на казачку полный котелок воды. Всхлипы обрываются — а секунду спустя Мещерякова резко встает и с силой толкает меня, скорее даже бьет в грудь прямыми руками.

— Урод!!!

Упав, кривлюсь от боли в ноге, но молчу — заслужил. Между тем, схватив с земли свой узел, казачка тут же распутывает его, спешно одевается и, злобно что-то процедив сквозь стиснутые зубы, резко подрывается в сторону от реки.

— Ну и пошла на хрен!!!

Обида и какая-то смертельная тоска пронзают сердце — не думал я, что она решит просто уйти. Все же надеялся, что голос разума возьмет верх… А тут еще после падения гораздо сильнее заболела подвернутая стопа. С трудом поднявшись, я взял сверток с гимнастеркой и, оперевшись на импровизированный костыль, захромал на север, где значительно впереди едва виднеется одинокий женский силуэт. Все пространство впереди вдруг стало странно плыть и ломаться — не сразу я понял, что на глазах навернулись слезы. Зараза…

Мещерякова вернулась ко мне где-то через час. Подошла вплотную, прожигая ледяным и одновременно яростным взглядом, и процедила сквозь зубы:

— Ну что, рад? Получил, что хотел?

Я промолчал, не опуская, однако, глаз. И тогда Оля заговорила уже чуть более спокойно:

— Самсонов, я же тебе днем предлагала. Чего отказался, раз так сильно хочешь кобелиться?

— Кобелиться. Я. Не. Хочу.

Злость молнией сверкнула в глазах казачки:

— А что же ты тогда на реке устроил⁈

— А ты на себя посмотрела бы со стороны моими глазами, может быть, и поняла.

После секундной паузы Мещерякова ответила уже мягче, с заметной обидой — но не гневом:

— Я же попросила тебя — не смотри.

С некоторой запинкой я честно ответил:

— Так как же на тебя не смотреть, когда ты такая… Красивая?

Легкая улыбка тронула губы девушки — а ведь это успех! Заговорив снова, Оля словно бы отпустила случившееся — по крайней мере, прежнего напряжения в ее голосе я уже не слыщу:

— Ром, ты спрашивал меня, было ли у меня когда с мужчиной… Не было никогда. Потому что у казачек испокон веков заведено так: честь береги смолоду. А девичество — это женская честь, это дар, который молодая жена дарит мужу. Мужу, понимаешь?

Я горько усмехнулся:

— И кто же нас теперь поженит, а, Оль? Это ж война, тут убить могут до конца этой ночи или заката завтрашнего дня. Что тут жениться — тьфу, пустяк! Думать о будущем ведь не надо! Только кто поженит⁈

Девушка коротко шмыгнула носом, а потом прямо, с непосредственной простотой отметила:

— Так ведь жениться-то нужно по любви.

Я едва удержался от того, чтобы не рассмеяться вслух — какая может быть любовь через сутки знакомства⁈ А потом вдруг понял, что мысль о женитьбе на Мещеряковой в общем-то и не вызывает никакого отторжения, и что происходи все в моей реальности, даже восьмилетняя разница в возрасте с казачкой меня вряд ли смутила бы… Но здесь… А с другой стороны, что здесь? Сутки знакомства на войне — это ведь далеко немало, учитывая, что я чудом выжил в начале этих самых суток. По ее вине, кстати.

Так что ответ мой прозвучал неожиданно серьезно:

— По любви так по любви. Я не спорю.

Казачка замирает на несколько секунд, после чего с ехидцей и тщательно скрываемым волнением в голосе спрашивает:

— Это ты меня так замуж позвал, Самсонов?

Все же мне не удалось сдержать невольного смешка:

— Шустрая ты Мещерякова, и хитрая, как лиса! Замуж… Это же ведь на всю жизнь!

Ольга разом посмурнела, после чего резко ответила:

— Так и не кружи тогда голову, Рома! Хуже всего, когда надежду дарят, а после ее топчут! Да лезут притом под юбку, едва ли не силком берут…

Меня уже начинает раздражать вся эта ситуация и хождения вокруг да около, потому замечаю в тон казачке, столь же резко:

— А мне тебе соврать насчет большой и чистой любви⁈ Я же сказал — что-то испытываю. Пока не могу понять и разобраться в том, что именно. День всего прошел! А ты уже о свадьбе говоришь — еще о детях вспомни!

Тут девушка и вовсе вспыхнула, едва ли не прошипев:

— А то ты не знаешь умник, как бабы после вас, мужиков, непраздными становятся? Или думаешь, что взяв меня у реки, без дитя бы оставил⁈

Только тут до меня дошло, что никаких презервативов у меня с собой и в помине нет, и что в случае возможного секса я бы вряд ли успел вовремя среагировать… Короче, Мещерякова права — в нашем случае физическая близость вполне могла окончиться ее беременностью. И в этом ракурсе все ее заявления о супружестве и прочем имеют под собой вполне себе практическое основание. Осознав это, я заговорил уже гораздо мягче:

— Слушай, что было — за то извиняюсь. Правда, лучше бы не смотрел, сам не свой стал! Но тут и врать не придется — я таких красивых девушек, да еще едва ли не обнаженных, вживую впервые видел. Подумал, что вдруг ты не против будешь, а потом и вовсе… Понесло меня. Прости.

После секундной паузы Ольга с явственной горечью в голосе тихо ответила:

— А я может и была бы не против, Рома… Устала я одной быть, давно уже по всем меркам в девках и перестарках засиделась. А веришь, нет — как хочу семью свою, чтоб муж добрый да честный, да деток малых! Мне не везло таких мужчин встретить, чтобы ради меня готов был… На поступок. А ты его утром прошлым совершил. И после заставил поверить, что люба я тебе, не только телом люба, но и душой. Я весь вечер что вся не своя была — так все думала о словах твоих о войне, о том, что сгинуть можем в