Чужой берег - Игорь Алмазов

— А потом?

— А потом я вчера был в Госпорте.

Я остановился.

— В Хасларе?

— В Хасларе, — подтвердил Черкасов. — У меня там дело есть, и дело давнее. И мне между прочим рассказали, что накануне приходил русский лекарь с письмом от местного хирурга. И что этот русский взял какую-то трубку, приложил её к больному и за пять минут разобрался в том, в чём их доктор не разобрался за три недели. И вот тогда я понял, что ошибся.

Мы стояли на углу, и мимо шли люди. Мне это польстило куда сильнее, чем следовало бы.

Человек три дня меня искал, потому что счёл жуликом. А после проверил и признал, что ошибся, и признал вслух — чужому человеку, на улице. Так поступают немногие.

— Как вы меня тут нашли?

— Никак, — сказал Черкасов. — Я шёл к Гардингу по своему делу: хожу к нему уже третий год. А что вы у него сидите, мне сказал приказчик, покуда я его не обидел.

— Осип Петрович, вы так до сих пор и не объяснили. А вы вообще кто?

— По бумагам купец — первой гильдии, — сказал Черкасов. — По делу — человек, который двадцать лет живёт между Россией и Англией и возит сюда то, что там покупают.

— А по правде?

Он поглядел на меня.

— А по правде я вам скажу через полчаса, ежели вы согласитесь пройти со мной.

Мы свернули с людной улицы, и он повёл меня вверх, прочь от гавани.

Дома тут пошли получше. Кирпич был чище, окна — больше, а вместо матросов по улицам ходили приказчики и женщины с корзинами.

— Осип Петрович, вы мне так и не сказали, чего от меня хотите.

— Сказал бы, да вы не поверите.

— А вы попробуйте.

Черкасов помолчал.

— Хорошо. Мне нужен русский врач, — сказал он. — Именно русский, а не английский, и не потому, что я англичан не люблю.

— А почему?

— Потому что английский врач напишет об этом в свою книгу и расскажет своим. А русский уедет и увезёт это с собой.

Вот тут я насторожился.

— Осип Петрович, я в тёмные дела не полезу.

— Дело не тёмное. — Он остановился и поглядел на меня. — Дело такое, что я о нём вслух на улице говорить не стану, а вам покажу, и вы сами решите.

Мы дошли до дома в конце улицы. Дом был приличный: трёхэтажный, с чистым крыльцом и занавесками на окнах.

Черкасов остановился у крыльца и не пошёл наверх.

— Прежде чем мы войдём, я вам кое-что скажу.

— Слушаю.

— Вы служите на «Камчатке» и уходите с ней. Когда?

— Двадцать второго. Может, позже.

— Пять дней… — Он задумался. — Мало.

— Для чего мало?

— Господин Вершинин, я про вас навёл справки не только тут.

— То есть?

— То есть я знаю, что вы подлекарь, что курса вы не кончили и что лекарского экзамена у вас нет. — Он говорил спокойно. — Что вы на испытании упали в обморок при ампутации и что конференция вам степени не дала. И что вы служите нижним медицинским чином при штаб-лекаре, хотя разбираете больных лучше него. Я знаю также, что подлекарю без экзамена в России ходу нет никакого. Вы можете хоть двадцать лет резать и вправлять, но лекарем вас не признают, покуда вы не отсидите положенное и не сдадите.

Всё это была чистая правда, и слышал я её от Ивана Ивановича ещё в июле.

— Вы узнали всё это за три дня? До Петербурга три недели ходу.

— До Петербурга. А до вашего шлюпа полчаса на шлюпке, — Черкасов усмехнулся. — На «Камчатке» про ваш обморок знает половина кают-компании, господин Вершинин. Такое рассказывают охотно.

Половина кают-компании. Я даже не удивился, а просто отметил. Стало быть, вот с чем я хожу по кораблю четвёртый месяц: не с тайной, а с тем, что всем известно.

— И к чему вы это?

— К тому, — сказал Черкасов, — что я могу это переменить.

— Как?

— У меня есть знакомства. — Он сказал это без всякого хвастовства. — В Петербурге, и не только по торговой части. Есть люди в Медико-хирургической академии, есть в Департаменте, есть и повыше. Ежели вы возьмётесь за моё дело и сделаете его, я вас отправлю в Россию. Не через два года, а через месяц, с первым же нашим судном. И в Петербурге вас встретят.

Он поглядел на меня.

— И что дальше?

— А дальше вас допустят к испытанию. Конференция собирается два раза в год, и попасть в список без выслуги нельзя, а с моим письмом попадёте. И, думаю, вам дадут место. Хорошее место, при госпитале, а не при корабле. Вам двадцать четыре года. Через год вы будете лекарем, а через пять штаб-лекарем. Вместо того чтобы два года болтаться в океане и лечить матросов от поноса.

Я стоял на чужой улице, перед чужим домом, и не мог сказать ни слова. Мне предлагали ровно то, ради чего я жил эти месяцы.

В июле мне сказали, что подлекарю, не сдавшему экзамена, ходу нет. В сентябре мне пришло письмо от профессора, в котором говорилось: ежели я вернусь через два года с одобрительной аттестацией, он похлопочет о моём допуске.

Через два года. Ежели вернусь. Ежели будет аттестация.

А этот человек предлагал мне то же самое через месяц и наверняка.

Руки. Стол. Право оперировать под своим именем, а не под чужой подписью. Всё, чего меня лишила старость в прошлой жизни и чего я в этой добивался по крохам, ползком, отвоёвывая по вершку у Завалишина, у Новицкого, у комиссии. Всё это мне сейчас клали на крыльцо чужого дома.

И, что хуже всего, он называл ту самую дверь. Ту же самую конференцию, тот же стол, за которым предшественник однажды свалился в обморок при ампутации. Только профессор писал мне «через два года и при аттестации», а этот человек говорил «через месяц и наверняка».

Тут же, вторым слоем, пошло другое. «Камчатка» уходит двадцать второго.

На ней остаётся штаб-лекарь, у которого второй год сердце ходит с перебоями и который просил меня об этом молчать. Остаётся фельдшер, который уже месяц не пьёт и держится на одном упрямстве. Остаётся волонтёр, за которого я поручился перед капитаном собой, и мальчишка с исполосованной спиной и с чужими бумагами. Остаются цепь на двух матросских плечах и оспенная материя, которую велено довезти до Кадьяка.

И остаётся тетрадь, где на первой странице написано одно слово. Ноль.

Ноль смертей. Цель, которую я себе поставил