Профессор-Целитель - Илья Игоревич Савич

Тут мои слова прервал знакомый стук, похожий на грохот грома. Анна тоже услышала его и вздрогнула, расширив глаза.

Мы разом обернулись и увидели, как из тени коридора на свет выходит Иван Николаевич. Вид у него был чрезвычайно сердитый. И должен признаться, впервые я почувствовал угрозу с его стороны. Малую толику того трепета, который испытывали перед ним все вокруг.

— Анна… — стальным голосом произнёс он, но при этом взглянул на меня острым ледяным взглядом. — Потрудись объяснить, что здесь происходит!

Оказывается, до этого момента я ещё никогда не видел Лазарева по-настоящему злым. Я даже смог ощутить, какой трепет он внушал всем вокруг.

Быть может, что-то от предшественника в моём теле ещё осталось, потому что на пару мгновений по спине пробежал холодок. Усилием воли я подавил эту слабость и встретил ректора спокойным кивком.

— Доброй ночи, Иван Николаевич, — приветствовал я. — У вас что-то случилось?

— Григорий Романович, — процедил он, и я вдруг почувствовал резкий импульс странной энергии, будто пронзивший меня насквозь. Она оставила послевкусие, похожее на лёгкое покалывание в пальцах. Словно электрическое, но не холодное. И это уже не было реакцией нового тела, а прямое воздействие Лазарева.

— Батюшка, — тоненьким голосом пропищала Анна. — Я хотела как лучше. Григорий Романович и так работал в поте лица, вот поэтому я…

— Григорий Романович, — прервал её Лазарев, — в состоянии провести одно ночное дежурство без посторонней помощи. Иначе какой из него лекарь? А ты, дочь, не смеешь ставить меня в столь неловкое положение. Ты хоть представляешь, каково мне было по прибытии с места аварии услышать, что ты отправилась на ночное дежурство вопреки правилам. Да к тому же в сопровождении мужчины! Ты можешь хотя бы представить, какие слухи поползут и как это подставит под удар меня? Нет — всю нашу семью!

— Папенька… — чуть не разрыдалась Анна. — Прости, я не хотела. Я всего лишь…

— Позвольте сказать, — вступил я в их разговор.

Лазарев гневно взглянул на меня, но в этот раз новое тело даже не рыпнулось, так что он наткнулся на мой спокойный холодный взгляд.

Это явно ему не понравилось, но плевать. Традиции — это хорошо. По меркам прошлой жизни я был довольно консервативен. Однако традиции не должны идти вразрез со здравым смыслом и мешать прогрессу.

— Анна Ивановна, — не дожидаясь дозволения, заговорил я, — оказала неоценимую помощь в недавнем инциденте. И уверяю вас, Иван Николаевич, никаких непристойностей между нами не было. Куда непристойнее то, что во всей больнице не нашлось подобающего места, где сударыня могла бы перевести дух и привести себя в порядок.

— Григорий Романович, — процедил Лазарев. — С вами у меня будет отдельный разговор. А впредь не смейте вмешиваться в чужие беседы.

— А вы тогда не упоминайте меня в беседе, которая ко мне не должна относиться, Иван Николаевич, — парировал я.

Воздух в коридоре вдруг будто потяжелел и высох. Лазарев не стал кричать. Он замолчал на несколько долгих секунд, опираясь на трость, и смотрел на меня так, словно я был неудачным анатомическим препаратом.

— Молодость прощает дерзость, Вересаев, — голос ректора опустился до глухого шёпота, который разнёсся по коридору громче любого крика. — Но она не прощает глупости. Не путайте моё терпение с вашей безнаказанностью.

Молодость? А я ведь и сам чувствовал, как внутри вскипает злость, и на мгновение не смог её обуздать. Это тело и правда ещё не полностью подчиняется моей воле, а гормоны пытаются диктовать свои условия.

Молодой запал мне нравится, иногда можно поддаться порывам, но я привык контролировать эмоции. Особенно в таких острых разговорах.

Следовало действовать более обдуманно, но теперь обстановка накалилась до такой степени, что, казалось, от стен сейчас полетят искры. И Анна это заметила.

— Папенька! — выступила она вперёд и встала между нами с Лазаревым. — Папенька, прости, пожалуйста. Я хотела как лучше, поверь. Давай вернёмся домой, ты ведь устал? Я, если честно, тоже. А Григорий Романович без проблем справится с дежурством и без меня, я в этом убедилась.

Лазарев некоторое время молча смотрел на свою дочь. Затем медленно перевёл взгляд на меня, вздохнул, как ему казалось, незаметно, и наконец-то изрёк:

— Хорошо, Анна. Экипаж уже нас ждёт. Мы закончим наш разговор дома.

— Благодарю, папенька, — покорно склонила голову Анна.

— А с вами, Григорий Романович, — бросил напоследок Лазарев, — мы ещё не закончили, будьте уверены.

— Как скажете, Иван Николаевич, — кивнул я.

Глаз ректора чуть дёрнулся — такого спокойствия он, похоже, тоже не ожидал. Развернулся и пошагал прочь.

— До свидания, Григорий Романович, — улыбнулась мне Анна и последовала за отцом.

Когда они скрылись в тени и бой лазаревской трости затих, в коридоре больницы наконец-то стало спокойно.

— Выходите, Людмила, — обернулся я в другую сторону, где в тени за углом пряталась служащая. — Вы что-то хотели?

Женщина выглянула, опасливо осмотрелась и быстрыми шажками посеменила ко мне.

— Да, Григорий Романович. В двести первой никак не угомонятся: Митяй на боль в животе жалуется. Всех соседей уже разбудил, ирод!

— Митяй? Двести первая? — нахмурился я. — С чем он к нам попал?

— Так лихорадка была. Причём уже собирались… того, — кивнула она головой в сторону.

— Куда — того? — насторожился я.

Или живот у Митяя — не самая большая проблема, или я чего-то не понимаю.

— Ой, нет! — опомнилась Людмила. — Вы не о том подумали. Выписывать, в смысле, собирались. Ну, полегчало ему.

— Это значит, он на больничных харчах начал на живот жаловаться. Нехорошо. Ведите меня к нему, будем смотреть, — я пошагал к лестнице.

Людмила очень уж рьяно побежала за мной и принялась объясняться:

— И ничего не на больничных! Не на больничных, Григорий Романович! У нас всех одинаково кормят, и никто не жаловался. Да он наверняка раздобыл где-нибудь какие-нибудь булочки несвежие или ещё какую дрянь, вот и заболел живот. Ничего не на больничных, уж будьте уверены! Мы своих пациентов кормим отменно! Самой здоровой овсяной кашей. На