Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля

Мы вступили в войну, рассчитывая на союзника поневоле, а закончили её, узнав, каково приходится, когда этот невольный союзник выбывает из игры.

Спросим же себя теперь, в году тысяча восемьсот сорок третьем: где нынешний Бонапарт? Кто в Европе сегодня способен связать британские полки и британские эскадры такой войной, что Лондону станет не до пустынь по ту сторону океана?

Автор этих строк не видит такой силы. Европа сегодня покоится в мире, купленном общими усилиями держав, — и мир этот, сколь бы ни был он благословен для человечества, для нас означает одно: Британия сегодня свободна обратить на нас все свои силы, не отвлекаясь ни на одного противника на своём собственном континенте.

То, что было нашим тайным союзником тридцать лет назад, сегодня попросту отсутствует.

В тысяча восемьсот двенадцатом году у Республики не было ни единого союзника, готового поддержать её оружием. Некому было прорывать блокаду наших портов или поддерживать торговлю своим вооружённым нейтралитетом, как делала это Россия в 1780 году.

Но найдётся ли сегодня хоть одна держава, готовая прорывать блокаду наших портов? Продавать нам порох и снаряжение в обход британского флага, признать нашу правоту перед лицом Европы? Автор этих строк не знает такой державы.

Державы Европы предпочтут наблюдать, как Республика в одиночестве меряется силами с величайшим флотом мира, — предпочтут, ибо ослабление наше никому из них не в убыток.

Тридцать лет назад мы были одиноки в войне, но одиночество это было хотя бы никем не замечено. Сегодня же оно будет замечено всеми — и нет никого, кто нам протянул бы руку помощи.

Вот в чём урок, нам полученный, в войне 1812 года. Тогда у нас было хотя бы то извинение, что расчёт наш строился на обстоятельствах, могущих сложиться в нашу пользу, — и они на время даже сложились.

Сегодня же и этого извинения не существует. Мы имеем армию не сильнее прежней, флот не сильнее прежнего, союзника — никакого, отвлекающее обстоятельство в Европе — никакого.

Те, кто сегодня требуют войны, требуют повторения тысяча восемьсот двенадцатого года без единого из тех случайных благоприятствий, что тогда хотя бы отчасти нас спасли. На какой итог они рассчитывают?

Если мы хотим действительно победить и утвердить авторитет Республики, а не просто излечить свой гнев потоком собственной крови, то ответ на оскорбление должен быть совершенно другим.

Но прежде чем говорить, каким он должен быть, спросим себя: а в чём вообще состоит сила государства?

Не в запальчивости оратора она состоит и не в громких резолюциях. Сила государства состоит в его способности, единожды решившись, действовать как единое целое — собрать войско, снарядить флот, занять денег под собственное честное слово и держать это слово до конца.

Но ополченец, отказавшийся перейти границу штата, был по букве закона прав, — и в этой самой правоте состояла вся немощь союза, которому вздумалось воевать великую державу, не спросив прежде, обязаны ли вообще его члены сражаться там, куда их пошлют.

Доктрина, утверждающая, будто отдельный штат вправе объявить недействительным закон союза, буде он ему не по нраву, есть не что иное, как приглашение вернуться к бессилию Конфедерации под новой вывеской.

Автору этих строк довелось видеть эту доктрину вблизи, в дни южнокаролинского кризиса, и он употребил все силы свои, дабы отвести Союз от края, к которому она его подводила.

Пусть же спросят себя сторонники этой доктрины: способна ли лига, где каждый член вправе в любой час выйти из общего дела по одному своему усмотрению, вести войну хотя бы один год кряду? Способна ли она хотя бы содержать флот, буде отдельные штаты не пожелают платить за него в срок?

Свобода штата, разумеется, драгоценна, и автор этих строк чтит её не менее самого пылкого её защитника. Но пусть зададут себе вопрос эти защитники: чего стоит свобода штата, если союз, её ограждающий, не в силах защитить себя самого?

Какая выгода Миссури от права отказаться от общего предприятия, если неприятель, овладевший устьем Миссисипи, не станет спрашивать у него дозволения пройти дальше? Чем поможет свобода Массачусетса, если неприятельская эскадра запрёт вход в его гавани? И каким утешением послужит Теннесси сознание, что он не позволил Конгрессу предпринять нечто, способное укрепить всю страну, если в час опасности выяснится, что защищать его свободу более некому и не на что?

Свобода без щита есть не свобода, а лишь отсрочка, дарованная чужой ленью или чужим недосугом.

Не в том состоит истинное величие штата, чтобы стоять особняком, покуда сосед его истекает кровью, а после сказать: закон союза меня не обязывал. Величие состоит в том, чтобы, оставаясь хозяином в собственном доме, быть при том частью дома большего, способного выстоять под любым ветром.

Но да не подумает читатель, будто автор этих строк призывает к средству, худшему самой болезни, — будто ищет он силы Союза ценою посягательства на права штатов или ценою учреждений, противных нашей конституции.

Нет нужды облекать федеральную власть правом вторгаться в дела Виргинии или Массачусетса, дабы обрести ту силу, о которой здесь идёт речь.

Есть в достоянии Республики земля, не принадлежащая покуда ни единому штату, — земля территорий, простирающихся к западу, где нет ни легислатуры, ни губернатора, кроме тех, что поставлены самим Союзом, и где, стало быть, Союз волен действовать, не спрашивая ничьего дозволения, кроме собственной конституции, дающей ему прямую власть распоряжаться территориями и учреждать дороги на землях, ему принадлежащих.

Сегодня человек, решившийся идти на Запад, идёт туда один: он ставит дом, распахивает поле, кладёт первый камень поселения — а Союз узнаёт об этом много лет спустя, когда на краю карты уже стоит городок, который следовало бы связать со страной ещё в тот день, когда первый переселенец свернул с большой дороги.

Пусть же Союз впредь пойдёт на Запад вместе со своим гражданином, а не вслед за ним. Пойдёт не одними словами одобрения и не одними благоприятными законами, но стальным путём, связывающим фронтир с восточным берегом, — и не просто фронтир, а наш единственный выход к Тихому океану, в Орегоне.

Ждать, пока частный капитал сам решится на столь грандиозную стройку, Союз не может. Время работает против нас: покуда дальний, тихоокеанский берег остаётся отрезанным от хозяйственного средоточия Союза, он рискует однажды достаться не нам, а более расторопному и более вероломному соседу.

Стало быть,