Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля
В подтверждение этих слов из Нью-Йорка передали текст программной статьи Полка, в которой присутствовал такой эпизод:
'…Пусть скажут нам, отчего вот уже тридцать лет ни одна британская эскадра не смеет говорить с нашей Республикой тем языком, каким она говорит с Ост-Индией или с Кантоном. Автор этих строк ответит без обиняков: оттого, что веретёна Манчестера и Ливерпуля питаются нашим хлопком, и питаются им безраздельно. Хлопок — не товар, хлопок — оружие, вложенное в руку американского фермера самим Провидением, оружие, которое не требует пороха и не бьёт мимо цели, ибо бьёт оно прямо в желудок британской фабрики. Покуда девять десятых сырья, идущего на британский станок, произрастает на нашей земле, Лондону приходится семь раз отмерить, прежде чем оскорбить нас всерьёз, — вот подлинная причина всякой британской осторожности.
И вот теперь спросим себя: отчего Лондон вдруг заторопился с Техасом и мексиканскими территориями? Отчего британский интерес устремился туда, где нет ничего, кроме прерий да команчей? Ответ этот столь же прост, сколь и страшен: британцы желают вырастить себе свой собственный хлопок, на своей земле. Дайте Лондону десять лет покоя — и он более не станет считаться с нами, ибо рычаг, коим мы держали величайшую морскую державу мира за горло, выпадет из наших рук сам собою, без единого выстрела с их стороны'.
В отличие от демократов, в стане вигов никаких прений не возникало. Генри Клей был единственным кандидатом, и на кризис он ответил обширной статьёй, в которой Солано с удовольствием знакомые тезисы.
'О средствах к утверждению национальной силы.
Есть два способа ответить на оскорбление. Один — выхватить пистолет немедленно, не спросив себя, чем закончится дуэль и кто останется стоять, когда дым рассеется. Другой требует выдержки куда большей: снести оскорбление молча, но ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы стать настолько могущественным, чтобы наказать обидчика и отбить у него охоту впредь проявлять неуважение.
Республике сегодня предлагают первый путь — голоса, меньше всего думающие о завтрашнем дне. Автор этих строк предложит читателю подумать о втором — и предложит не как сторонний советчик, но как человек, однажды уже избравший первый путь и получивший урок, который не забывается до конца дней.
Тридцать лет назад автор этих строк стоял на трибуне Палаты представителей и требовал войны с той же державой во имя той же оскорблённой чести. Тогда причины были не менее весомы, чем сегодня. Британия останавливала наши суда в открытом море, нарушая нашу торговлю. Более того, тысячи наших соотечественников силой водворяли на корабли империи воевать за интересы короны. Их называли дезертирами, презирая нашу государственную независимость.
Это было унижение куда большее того, что испытывает сегодня Республика, узнав о договоре с Мехико. И Республика тогда выбрала войну. Автор этих строк голосовал за эту войну и говорил речи в её пользу с тем же жаром, с каким сегодня говорят молодые ораторы, никогда не нюхавшие пороха и оттого особенно щедрые на призывы понюхать его другим.
Чем окончилась та война, мой читатель помнит, а если по молодости лет личных воспоминаний не хватает, то пусть спросит у отцов. Нам сожгли Вашингтон, и Капитолий стоял закопчённым остовом, покуда не отстроили его заново. Мы терпели поражения во всех наших кампаниях на суше, кроме славного дела Джексона под Новым Орлеаном. Но ирония этой победы в том, что она произошла уже после подписания Гентского мира.
Мира, в котором мы не добились от Лондона ничего! В договоре не было ни единого слова извинений насчёт причин, войну вызвавших: ни строчки, ни оговорки, ни обещания впредь так не поступать.
Практика вербовки американских граждан в британский флот прекратилась не потому, что мы её остановили силой оружия, а потому, что надобность в ней у Британии отпала сама собой, по окончании её собственных войн в Европе.
В этой войне мы обрели немало поводов для гордости — доблесть Джексона под Новым Орлеаном, усеянное звёздами знамя, реющее над фортом Мак-Генри, британские корабли, спускающие свой флаг перед несокрушимой мощью наших больших фрегатов. Но вдумчивым людям эти яркие эпизоды нашей истории никогда не закрывали глаза на нашу очевидную слабость. Слабость, которую мы за прошедшее время так и не преодолели.
Автор этих строк намерен предложить читателю вспомнить вместе с ним, отчего война та обернулась не триумфом, а тяжким уроком.
Мы объявили войну державе, чья регулярная армия достигала в какой-то момент четверти миллиона штыков, имея под ружьём едва ли шесть тысяч своих. Мы уповали на ополчение, что поднимется по первому зову и покроет своей многочисленностью недостаток выучки. Упование это не оправдалось. Ополченец, оторванный от своего надела, не желал переходить границу собственного штата, ссылаясь — и небезосновательно — на букву закона, его к тому не обязывающую; а те, что переходили, бежали при первом серьёзном столкновении так же охотно, как собирались на месяц раньше.
Кампания за кампанией в Канаде оканчивалась не поражением даже, но позором — капитуляцией без выстрела там, где надлежало сражаться, и паникой там, где надлежало стоять.
Пусть же спросит себя нынешний читатель, алчущий войны: многим ли отличается сегодняшняя армия Республики от той, что была тридцать лет назад? Автору этих строк неизвестно, чтобы за минувшие десятилетия мы обзавелись хотя бы тенью того войска, каким располагают державы Европы на постоянной основе.
Наш флот, при всём уважении к морякам, его составляющим, есть горстка добрых кораблей супротив державы, чьи эскадры бороздят все океаны земного шара одновременно. Кто скажет с уверенностью, что ополчение образца тысяча восемьсот сорок третьего года окажется решительнее того, что отказывалось пересекать границы штатов или бежало с поля боя при Куинстоне?
Была у нас в ту пору и надежда иного рода, менее явная, но не менее весомая, — надежда, что, покуда Британия связана по рукам и ногам войной в Европе, покуда все её силы прикованы к берегам Пиренейского полуострова и к самой особе императора французов, она не сможет обратить против нас всю свою мощь разом.
Ставка эта была небеспочвенна, и до известного часа она себя оправдывала. Но час этот миновал, и едва отрёкся Бонапарт