Нахимовец - Сергей Шиленко

Я, бывалый опер, сразу сообразил, что надо делать. Поменьше говорить, побольше слушать. И, само собой, смотреть. И я слушал и смотрел одновременно. Тщательно впитывал даже малейшие крохи информации. И вскоре собрал все самое нужное.

Пацанов в нашем классе набралась целая мозаика со всех уголков Советского Союза. И все — совершенно разные.

Марат Ахметов. Потомственный военный. Сын офицера. Деловитый, серьезный. Самый спокойный из всех нас, уже перешагнувший период подросткового хулиганья и максимализма. Недаром его повысили сразу после возвращения с курса юного моряка. Парень сразу себе наметил четкую цель — окончить с отличием Нахимовское и поступить в Военно-Морское училище имени Фрунзе. И упорно к ней шел.

Детдомовец Димка Полозов. Наш, ленинградский. Тщедушный, маленький, угловатый и вечно настороженный. Парень, который с рождения понял: стоять за себя нужно самому. Я сразу проникся симпатией к этому честному, слегка ершистому, но классному мальчишке.

Сашка со смешной фамилией «Зяблик». Тоже земляк, ленинградец. Круглолицый и слегка пухлый, с большими испуганными глазенками. Это его я вместе с бабушкой снимал на советский фотоаппарат «ФЭД-3». Постоянно нервно озирается и поправляет форму. Наверное, все поверить не может, что в стенах училища бабуля физически не имеет возможности кинуться к нему и начать тереть платочком носик.

Колян Трофимов из Омска. Простой, как три копейки, коренастый сибиряк с басовитым голосом и крепкими кулаками.

Вадик Соколов. Москвич в третьем поколении. Его типаж я, опытный опер, сразу определил. «Знайка-интеллигент». Уже на экскурсии пацан отличился: ничуть не стесняясь, поправил даму-экскурсовода, которая всего на день ошиблась, называя дату какого-то морского сражения.

Костик Зубарев. Тоже ленинградец, как и Зяблик с Полозовым. Хмурый и немногословный. А еще бука и ревнивец. Это к нему на построение приходила девушка.

Близнецы Рома и Миша Черепановы. Шебутные, абсолютно одинаковые, рыжие, усыпанные веснушками братья-саратовчане. Разобрать, кто из них кто, было решительно невозможно.

Леня Шаров. Приземистый, плотный, басовитый богатырь. Приехал в училище из какой-то деревеньки под Вологдой и очень стесняется своего «окающего» говора.

Женя Клячкин. Ну, тут без комментариев.

И много-много других. Все со своей историей.

Каждый из вновь поступивших старался вести себя как ни в чем не бывало. Но я-то знал: в душе у любого пацана, надевшего новенькую форму, сейчас бушует девятый вал. Даже у меня. И каждый из нас думает: а как-то оно дальше будет?

Разве что Клячкину все нипочем. Он с рождения уверен: все схвачено, всем заплачено.

Ничего. Придет время, и этот субчик узнает, где собака порылась.

Сразу же после экскурсии нас повели на обед.

— К приему пищи приступить! — прозвучала давно забытая команда.

И тут чуть было не повторилась история тридцатипятилетней давности.

— Э! Ты че? — подал голос детдомовец Димка.

Адмиральский племяш Клячкин по своей привычке первым протянул руку к половнику и ловким, отточенным движением зачерпнул чуть ли не половину всего мяса, плавающего в большом котелке. Димке это очень не понравилось. Впрочем, как и всем остальным.

— Суп харчо! — невозмутимо отозвался наглец.

— А ничего, что другим тоже надо? — возмутился честный детдомовец.

— Очень надо — пусть в гальюн идут! — снова нахамил Клячкин. — А ты чего боишься, сиротка? Что тебе не достанется? Не боись, солдат ребенка не обидит.

Димка покраснел. А потом его руки резко сжались в кулаки со сбитыми костяшками. Остальные ребята хмуро переглянулись. Они еще в лагере поняли, кто есть кто этот Клячкин. Но многие уже знали, чьих он кровей, и предпочитали не трогать. А вот простому, бесхитростному детдомовцу было все нипочем. Он терпеть не мог любую несправедливость.

— Хорош! — я подпрыгнул, точно пружина, и мигом перехватил полный половник, пока Клячкин не опустил его себе в тарелку. И скомандовал: — Сядь!

Клячкин не двигался.

— Сядь, говорю! — прошипел я, почти не разжимая губ. — И половник выпусти. А не то пацаны тебе ночью весь пух из подушки скормят! Тогда точно не оголодаешь! Калорий на неделю хватит!

Адмиральский племяш пару секунд молчал. А потом, скривившись, отпустил ручку половника и неохотно сел на место.

— И ты сядь! — тихонько велел я красному от гнева Димке. Подленький Клячкин специально задел детдомовца за самое больное. — Сядь, говорю! И не маши зря руками. Если, конечно, не хочешь вылететь из училища, как… ну, в общем, как пробка.

Хотел было поначалу добавить: «Как я когда-то». Но вовремя смолчал.

Конфликт погас, не успев разгореться. Всего через пять минут никто, казалось, уже и не помнил об инциденте. Оголодавшие нахимовцы вовсю работали ложками.

Да и я к вечеру уже почти забыл об этом маленьком происшествии — настолько был загружен.

Сразу после обеда началась алгебра. Целых два урока!

Вел их пожилой Нестор Гаврилович Синичкин, маленький, сухонький дядька. Несмотря на то, что росточком он был, кажется, ниже любого нахимовца, препод отличался неимоверной строгостью. Сразу стало ясно: у «Синички» не забалуешь. И легенда: «А этот параграф нам не задавали!» точно не прокатит.

А посему мне пришлось смириться с тем, что придется основательно поскрипеть мозгами и освежить в голове всякие там логарифмы и производные…

На смену граниту науки сразу пришли асфальт плаца и почти два часа строевой подготовки. Вот так вот, с места в карьер и началась моя жизнь попаданца в семидесятые.

А перед отбоем у старенького телефона-автомата в училище собралась целая очередь.

Я волновался.

И вовсе не потому, что тысячу лет я уж не пользовался таким телефоном. Хотя и это тоже. А потому, что вот-вот услышу в трубке родной и знакомый голос. Обычный дисковый телефон — теперь моя единственная связь с внешним миром. Ну, и еще обычные, бумажные письма.

Мог ли я, пятидесятилетний майор полиции на пенсии Антон Молотов, еще несколько часов назад о таком подумать?

Мне прямо не терпелось позвонить. Но я спокойно ждал своей очереди.

— Алло! Алло, мам! Это я, Саша! — пискляво верещал в трубку нахимовец Зяблик. — У меня все хорошо! Наедаюсь я! Наедаюсь! Ну как я мог оголодать? Я ж тут на полном обеспечении!

— Ха! — усмехнулся стоящий впереди меня нахимовец Клячкин, опершись на стену. — «Наедаюсь!» Зырьте! Он бы еще о том, что штаны сухие, своей мамке отчитался.

Несколько пацанов, стоящих в очереди, услышали колкое замечание и хихикнули.

Паренек все услышал. Мигом покраснел, как рак, зажал рот ладонью и что-то быстро-быстро забормотал.

— Раз звонит, значит, надо! — пришел я на подмогу Зяблику. — Родня волнуется. Дело понятное.