Солдат Отечества 5 - Денис Старый

Офицер рухнул с седла. И тут началось.

Арбалеты щёлкали один за другим, почти сливаясь в непрерывный сухой треск. Егеря привычными движениями работали рычагами, взводили тетивы и подавали очередные болты. Выглядело это так, словно среди кустов заработал какой-то средневековый пулемёт, только вместо пуль он выпускал короткие стальные стрелы.

Французы заметались.

Один солдат упал возле телеги, другой попытался спрятаться за коровой, третий бросился к деревьям, но почти сразу получил болт в спину. Лошади шарахались, рвали поводья, телеги сталкивались друг с другом. Коровы мычали, пытаясь вырваться из общей свалки.

— Бах!

Одинокий ружейный выстрел прозвучал настолько неожиданно, что я невольно повернул голову.

Стрелял кто-то из наших штуцерников, оставленных на подхвате. И почти сразу стало понятно почему. Французский унтер-офицер успел сорвать ткань с телеги, под которым лежали ружья, и теперь раздавал их товарищам. Он и был убит наповал, в грудь. Первый же солдат, получивший оружие, попытался вскинуть его к плечу.

Второй выстрел ударил именно по нему.

Француз повалился на телегу, выпустив ружьё. Еще один унтер-офицер дёрнулся, пытаясь укрыться за мешками, но сразу несколько арбалетных болтов настигли его прежде, чем он успел это сделать.

Я вновь посмотрел на дорогу.

Сопротивление неприятеля рассыпалось буквально на глазах. Несколько французов пытались пробиться к лесу, но там их встречали наши стрелки. Другие укрывались за телегами, однако арбалетные болты продолжали находить цели в промежутках между колёсами и грузом. Их было даже не много. Это был поистине шквал из арбалетных болтов.

И всё же опасность оставалась.

Я заметил, как один из французов выхватил пистолет и начал разворачиваться в сторону наших позиций. Почти одновременно молодой егерь рядом со мной вскинул арбалет. На мгновение наши взгляды встретились. В его глазах уже не было прежней растерянности, только напряжённая сосредоточенность.

— Бей, — коротко приказал я.

Тетива щёлкнула. Француз выронил пистолет и упал на колени.

В это же время шестеро конных солдат сумели вырваться из общей свалки и устремились вперёд по дороге, туда, где их должны были встретить гусары Чеченского.

— Выходим из леса! — скомандовал я, убедившись, что основное сопротивление подавлено.

Егеря начали подниматься из укрытий, продолжая держать неприятеля под прицелом. Арбалеты ещё работали, но теперь стрелки могли выбирать цели гораздо увереннее. Большинство французов уже не пыталось стрелять, предпочитая спасаться бегством или прятаться за телегами.

— Пустой! — объявил один из бойцов, находившийся шагах в десяти от меня.

Следом подобные сообщения посыпались с разных сторон.

Всего в засаде участвовало около пятидесяти егерей с многозарядными арбалетами. Несколько человек остались у коновязи, отдельно действовали штуцерники. Каждый арбалет имел запас в десять болтов, и теперь значительная часть этого боезапаса была израсходована.

Получалось, что мы выпустили по неприятелю под пять сотен стальных снарядов. Некоторые французские солдаты были поражены сразу несколькими болтами. Раненые стонали, кто-то пытался отползти под телегу, другие неподвижно лежали на мокрой земле.

Со стороны, где находились гусары, донеслись крики и звон оружия. Несколько французов умудрились убежать на своих конях. И не было бы гусар, этого бы не случилось. Просто поваленных деревьев прибавилось.

Судя по звукам, схватка с участием гусар уже началась. Впрочем, продолжаться долго она не должна была. Шестеро беглецов против полусотни кавалеристов — соотношение более чем убедительное.

Я повернулся к оставшимся французам.

— Складывайте оружие! — громко приказал на французском языке. — Не двигайтесь! Тогда, возможно, останетесь живы!

Семь французов переглянулись. Тут и убогому понятно, что сопротивляться бесполезно. Однако те всё ещё держали тесаки, еще один сжимал шпагу, унтер, словно надеялся отбиться от окруживших его егерей.

Мои бойцы медленно приближались, держа оружие наготове. Никто не спешил бросаться в рукопашную. После столь удачной засады потерять человека от случайного удара было бы особенно обидно.

Я достал оба пистолета и направил их на французов.

Почти одновременно несколько егерей сообщили, что вновь готовы стрелять. Другие отложили арбалеты и взяли привычные штуцеры, явно рассчитывая, что вид огнестрельного оружия окончательно убедит неприятеля прекратить сопротивление.

Один из французов бросил свой клинок на мокрую землю. Затем второй последовал его примеру. Остальные тоже начали складывать оружие.

Я смотрел на них и понимал, что теперь придётся принимать решение. Пленных следовало охранять, кормить, вести с собой. А мы находились в неприятельском тылу, где каждый лишний человек мог поставить под угрозу весь отряд.

Решение оказалось страшным. Но я принял его почти мгновенно.

— Убить их, — приказал я своим егерям.

Арбалеты щёлкнули.

Несколько французов упали сразу, остальные ещё пытались закрыться руками, но всё закончилось очень быстро. На дороге вновь наступила тишина, нарушаемая только стонами раненых, скрипом тележного колеса и испуганным мычанием коров.

Нечестно? Я отказываюсь быть честным в тех обстоятельствах, когда это может стоить жизни моим людям. Крыса, загнанная в угол, бросается на обидчика. Кусает. Мне эти укусы не к чему. Я собирался сработать без пролития русской крови.

Да и куда нам девать пленных?

Вот только оправдываться перед самим собой оказалось куда труднее, чем отдавать приказ. Я прекрасно понимал, что только что распорядился убить безоружных людей. Да, врагов. Да, тех, кто пришёл топтать нашу землю, грабить деревни и издеваться над местными жителями.

Но оружие они уже сложили.

И я видел, как один из моих егерей, совсем молодой парень, медленно опустил арбалет и отвернулся. Лицо у него сделалось бледным, губы плотно сжались. Он исполнил приказ, однако происходящее явно далось ему нелегко.

Я подошёл и коротко положил ладонь ему на плечо.

— Соберись, — негромко произнёс я. — Нам ещё возвращаться.

Парень кивнул, не поднимая глаз.

Вот так получается, что война… ну так это не посиделки с вином и гитарой. Нет войны в белых перчатках. А кто и хочет, чтобы она была честной — тот заранее уже проиграл свои сражения.

А я затолкал собственные переживания куда подальше. Времени разбираться с совестью сейчас не имелось. Возможно, ночью, когда всё закончится, она ещё предъявит мне счёт. Но пока требовалось закончить дело и увести людей до того, как поблизости появится другой французский отряд.

И потому я направился к убитому офицеру, намереваясь первым осмотреть его имущество.

Серебряные пуговицы, неплохие сапоги, почти уже традиционный мешочек с золотыми и серебряными украшениями, явно снятыми с русских людей. Нашлись и ассигнации, которых у меня самого скопилось уже столько, что я перестал вести точный счёт.

Вот в такие моменты по совести и наносится сокрушительный удар. Эти колечки, серьги…