Солдат Отечества 5 - Денис Старый

Я и сам понимал это всё лучше.

— Да уж, никогда не думал, Платон Афанасьевич, что можно сражаться подобным способом, — неожиданно заговорил Чеченский, поравнявшись со мной.

Я повернул голову. Ротмистр уже не улыбался столь широко, как прежде. Он некоторое время смотрел на меня, потом перевёл взгляд на арбалет, висевший возле седла одного из егерей. В выражении его лица читалось неподдельное любопытство, смешанное с некоторым недоверием.

— Можно ещё и не так, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Может, я ни в Петербургском университете, ни в Московском не учился, но и дураком себя не считаю. Есть кое-какие задумки.

Произнёс, пожалуй, резче, чем следовало. Чеченский это почувствовал. На мгновение поджал губы, словно собирался что-то возразить, но затем лишь кивнул, пришпорил коня и направился к более благодарной публике из собственных гусар.

Вот там уже играла совсем другая музыка, куда более подходящая настроению командира. А послушать их разговоры, так выходило, что гусары чуть ли не в одиночку уничтожили весь неприятельский отряд. Ну да, конечно. Кто бы сомневался.

— С почином, Платон Афанасьевич! — раздалось рядом.

Ко мне подъехал Тихон, а следом появился Ванька Балагур. Оба улыбались, хотя усталость уже заметно проступала на лицах. Иван, как обычно, попытался отпустить какую-то шутку, но сам же рассмеялся раньше, чем успел её закончить.

Я посмотрел на них и неожиданно почувствовал, что именно эти поздравления для меня куда приятнее и важнее слов капитана. Потому что они были моими людьми. Не в смысле собственности или подчинения, а в том, что мы вместе прошли через такое, после чего прежние представления о дружбе и товариществе уже не имели особого значения.

И они знали меня настоящего. Ну почти. Со всеми моими недостатками, дурным характером, порой совершенно нелепыми затеями и постоянным стремлением придумать что-нибудь такое, от чего у нормального человека волосы встали бы дыбом.

— И вас с почином, братцы, — ответил я, улыбнувшись. — Только не зазнавайтесь. Сегодня получилось, а завтра француз может оказаться куда умнее.

— Так мы и сами завтра умнее будем, — совершенно серьёзно заметил Тихон. — Разве ж не надумаем чего иного? Вон еще сколько не применяли. И пушку нашу на телеге не пробовали. Поддадим супостату под хвост его чертов.

Ванька расхохотался. А я подумал, что, пожалуй, лучше и не скажешь.

Некоторое время мы ехали молча. Дождь наконец начал стихать, сквозь редеющие тучи проглянуло бледное вечернее небо. Лес пах мокрой листвой, грибами и прелой древесиной. Впереди поскрипывали телеги, негромко мычали коровы, а где-то среди гусар уже затянули песню.

Я покачивался в седле, прислушиваясь к ровному стуку копыт Буяна, и сам не заметил, как начал тихонько напевать себе под нос:

— Я люблю смертельный бой, я люблю кровавую тризну…

База партизанского отряда подполковника Давыдова.

6 августа 1812 года.

— Седьмая пуля в сердце ранила меня… Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить! С нашим атаманом не приходится тужить…

Пел не только я. Слова подхватывали голоса десятка казаков, собравшихся возле дальнего костра, разведённого на самой кромке большого болота, вдали от других.

Только веселья в этих голосах не было. Пламя лениво облизывало почерневшие поленья, изредка выбрасывая снопы искр в тёмное небо и потрескивая. Сидевшие вокруг него люди смотрели преимущественно в огонь. Смотрели, но не видели его. Туманные взгляды станичников словно были направлены дальше, в глубь земли. Земли, в которою только что закопали их товарищей.

Кто-то шевелил губами, едва слышно повторяя слова песни, кто-то вовсе молчал, сжимая в руках чарку. И даже те, кто пел во весь голос, делали это с такой надрывной тоской, что у меня сердце рвалось на части.

Есаул Авсей и несколько особо приближённых к нему казаков, поминали двух погибших товарищей.

Я не знал их так хорошо, чтобы разделять чужое горе в полной мере, но прекрасно понимал, что для этих людей означала потеря станичников. Ещё утром они вместе седлали коней, перебрасывались шутками, делили последнюю краюху хлеба, а теперь двое лежали под свежими холмиками земли. И на лицах оставшихся словно застыло недоумение: как же так получилось, что совсем недавно человек был рядом, а теперь его нет?

— Друже, Платон Афанасьевич, не взыщи, прими от нас за песню ещё, — произнёс один из казаков, протягивая мне целый серебряный рубль.

Я посмотрел на монету, затем на него. Человек был уже немолодой, с обветренным лицом и густыми усами, в которых серебрилась седина. Рука, державшая рубль, чуть заметно дрожала, а в глазах стояла такая усталая тоска, что мне на мгновение стало стыдно за собственное раздражение. Но принять деньги я всё равно не мог.

— Казаки, если обидеть меня желаете, так и скажите, — произнёс я, осторожно поставив гитару возле бревна и поднявшись. — Тогда с каждым из вас встану хоть на кулаках, хоть на саблях. И пусть разумение имею, что в сабельном бою мне с вами не совладать, но предложите ещё серебро за то, что душу перед вами рву, — больше никогда к вашему костру не подойду и доброго слова не скажу!

— Да седай ты, Платон, — Авсей махнул рукой.

Станичники посмотрели на меня усталыми, тоскливыми глазами. Никто больше не возмутился, не попытался возразить, даже обиженных лиц я не заметил. Только Авсей еще раз тяжело вздохнул, поворошил палкой угли и поднял голову.

— Седай, казак! Кому говорено! — произнёс он с такой тяжёлой улыбкой, что лучше бы вовсе не улыбался. — Не взыщи с нас. Мы этикетам не обучены, платить за всё привыкши. Не обиду учинить хотели, благодарность показать.

Он посмотрел на своих товарищей, словно ожидая подтверждения, затем забрал рубль и спрятал в ладони.

— Рубель этот отложу на свадьбу твою. Чай, можно будет уже фельдфебелю по возвращении Аглаю Никитичну под венец вести, — добавил есаул, разглаживая бороду.

Вот эта улыбка уже была чуть больше наполнена жизнью, нежели тоской. Даже кто-то из казаков негромко хмыкнул, а один, кажется, собирался отпустить шутку, но передумал.

Я не стал объяснять, что Аглая мне сестрёнка и что рубль следовало бы приберечь до венчания с совершенно другой особой. Не время сейчас для подобных разговоров. Да и в голове без того перемешалось слишком многое. И женщины и побратимы, офицеры, цели и планы.

А ещё эта казацкая тоска, которая словно проникала под кожу и заставляла самого желать заорать, закричать, выплеснуть наружу всё накопившееся. Что именно кричать, неважно. Лишь бы душу распахнуть, дать