Солдат Отечества 5 - Денис Старый

И потерь практически не было. Я ведь имел неосторожность признаться, сколько примерно мы взяли трофеями, занижая при этом цифры. В ответ на столь же откровенный рассказ самих казаков.

И веселье начало угасать.

Никто открыто не завидовал. Никто не говорил, будто нам просто повезло. Этого я не почувствовал и не слышал таких разговоров. Но я замечал взгляды, которыми обменивались станичники, и понимал, что сравнение оказалось для них болезненным.

— Станицы будут горевать, — наконец произнёс я, пытаясь хоть как-то закончить этот бесконечный плач Ярославны. — Но, браты, нужно жить дале.

Да, жалко погибших. Да, можно было предотвратить часть потерь. Более того, из семерых раненых, которых я успел посмотреть, по меньшей мере двое вызывали у меня самые серьёзные опасения. Не врач я, конечно. Познания мои основывались на обрывках сведений, медицинских сериалах да собственном, весьма ограниченном опыте. Но признаки тяжёлых ранений узнавал и без специального образования.

У нас тут вовсе были только, можно сказать — санитары. Трое казаков, которых отрядили присматривать за ранеными. Нужно еще посмотреть за их компетентностью. Карп неплохо может делать перевязки, Ефим так и вовсе санитар самделешный. Вот только эти бойцы хороши и в бою, и в разведке, и в других делах.

И я сильно сомневался, что два раненых доживут до выздоровления. Тяжелые они, с ранениями в брюшную полость.

Получалось, что собственное кладбище мы уже открыли здесь, на партизанской заимке. И общая атмосфера, несмотря на одержанную победу, начинала придавливать. Нужно больше побед. Оторвавшись из привычной жизни мы еще не адаптировались.

— А и то правда, казаки, погоревали — и будет! — наконец встрепенулся Авсей. — А долю братьев наших собирать станем. Чтобы каждый ведал: всё, что добыто их казаками, семьям передадим. Не забудем никого.

Он подхватил гитару, сперва лихо, даже несколько небрежно, но потом вдруг посмотрел на инструмент с такой нежностью, словно женщину перед собой увидел. Наверняка клялся и божился Давыдову, что с гитарой ничего не случится.

Странно, впрочем, что самого подполковника, любителя посидеть у костра с младшими чинами, не было здесь.

— Бережливо нужно с дамой подполковника, — сказал Авсей и приобнял гитару, как словно бы женщину.

Впрочем, шутки на тему уже бытовали в отряде. Отчего командир так часто гитару мнёт? Да потому, что на бабу похожа. Незамысловатый солдатский юмор, но и его хватало, чтобы неискушённые умы вообразили, как офицер сжимает в объятиях женщину с огромными бёдрами, а та извивается и от ласк подполковника издаёт звуки, похожие на перезвон струн.

Я оставил казаков у костра и направился к нашим егерям. И словно из одного мира попал в другой.

Там, у болота, пламя освещало понурые лица, люди говорили вполголоса, а любое воспоминание о погибших заставляло замолкать. Здесь же слышался смех, весёлые выкрики, звон котелков и чей-то нарочито возмущённый голос. Возле костра несколько егерей спорили о разделе добычи, двое играли в какую-то незамысловатую игру, что-то там ветками вычерчивая и втыкая в землю ножи. А Ванька Балагур, размахивая руками, изображал французского офицера, который якобы пытался бежать сразу в трёх направлениях.

Егеря смеялись. И я заулыбался. Пришел в себя Иван. Рад и за него и за отряд наш, который не лишился юмора и адекватного унтер-офицера, без которого мое командования было бы куда как проблемным.

— А он мне, значит, саблей! — рассказывал Иван, принимая невероятно воинственную позу. — А я ему говорю: погоди, мусью, не торопись, всем достанется! А он такой…

Иван расставил ноги колесом, упер руки в бока и давай кругами расхаживать и очень убедительно, как словно курица, пародировать кудахтанье.

Да тут номеров на полноценный эстрадный концерт. Какие таланты!

Егеря расхохотались. Кто-то потребовал показать, как именно француз махал саблей, и Балагур с удовольствием принялся изображать противника, едва не опрокинув стоявший рядом котелок.

Веселились, правда, всё-таки сдержанно, смущаясь громкого смеха. Иногда егеря посматривали в сторону казаков словно бы извиняясь за свое настроение. Слишком близко располагались донцы, и наши прекрасно знали о погибших товарищах.

Но скрывать радость от собственной удачи тоже не собирались. Вернулись живыми, неприятеля побили, добычу взяли. А значит, имели полное право хоть немного порадоваться.

— Господин фельдфебель! — заметил меня Тихон. — А мы тут спорим, сколько французских сабель на одну хорошую русскую приходится!

— Смотря кому саблю дать, — ответил я, присаживаясь возле огня. — Ваньке и двух мало будет, он ими только размахивать умеет.

— Зато красиво! — немедленно отозвался Балагур, вызывая новый взрыв смеха.

— Пока себе жонкино счастье в своих штанах не подрежешь, — смеялся задорно Карп.

Удивительно, что обычно молчаливый он сейчас даже шутил.

— А ты, Карп, — рыба неразумная. И не беспокойси, у меня там так, что коли и подрезать, то сильно не убудет. Жонке, когда появится, хватит, — не остался в долгу Ванька.

Я тоже улыбнулся. После казацкого костра этот смех казался почти неприличным, но одновременно удивительно необходимым. А шутки? Так они у солдат еще более скабрезные, как правило. Чего еще ждать от мужского общества, обделенного женским вниманием?

Жизнь ведь продолжалась. И людям требовалось хоть иногда забывать, что завтра любой из них может оказаться на месте тех двоих станичников, которых сегодня поминали у болота.

— Дзынь! Дзынь!

Кто-то принялся колотить по железяке, которую гусары притащили с собой в обозе.

Даже я сперва не понял, что именно это за сооружение. Оказалось, своего рода колокол, призванный созывать людей на общее построение. Это как в рельсу стучать.

Правда, условный рефлекс на подобный сигнал у нас ещё не выработался. Потому казаки наверняка продолжали сидеть возле костра, с тоской посматривая на оставшуюся бутылку коньяка, если только уже не успели ее выпить. А некоторые егеря даже не сразу сообразили, что звон предназначается им.

Вот ведь станичным чертям повезло, что нормальный французский коньяк в трофеях достался! У нас была какая-то брага, явно местного разлива. Не сказать, чтобы я сильно впечатлился натуральным здешним продуктом: даже пробовать не стал, только понюхал. Было достаточно, чтобы отвернуло.

Впрочем… Может еще немного и выпил бы. После выпитого коньяка, усталости и напряжения боя голова у меня и без того немного шумела. И чувство выполненной работы требовало отдыха.

База партизанского отряда подполковника Давыдова.

6 августа 1812 года.

Веселье прекратилось. Все смотрели на меня, ожидая реакции, или приказа.

— Тихон! Иван! Отчего людей не подняли? На общее построение