Солдат Отечества 5 - Денис Старый
— Отчего молчите⁈ — повысил голос генерал, вновь посмотрев исключительно на Вержбицкого.
— Девица одна, ваше превосходительство. Аглаей зовут. Пригожа собой весьма, лепа. Была первой помощницей медика Гринберга, а тот обвинил её в краже серебра. Девица названная сестра фельдфебеля Белявина, которого ваше превосходительство также изволите знать.
— Вот что за сорванец этот Белявин! — воскликнул генерал. — Ведь отправили его от меня подальше, а всё равно фамилию его слышу!
По голосу невозможно было понять, ругает он молодого фельдфебеля или восхищается им. Да, признаться, и сам Вистицкий не особенно разбирался в собственных чувствах.
Трактат Белявина о действиях малых отрядов в неприятельском тылу уже сослужил генералу неплохую службу. Не так давно его вызывал сам главнокомандующий Барклай-де-Толли, и разговор этот оказался весьма полезным. Вопреки существовавшим разногласиям, Барклай, похоже, умел ценить служебные качества людей, даже если те принадлежали к своеобразной оппозиции его решениям.
А бумаги молодого фельдфебеля позволяли Вистицкому рассчитывать, что при благоприятном развитии событий он сможет занять куда более высокое положение. Возможно, даже стать генерал-квартирмейстером армии. И потому упоминание Белявина вызывало у него одновременно раздражение и невольное удовлетворение.
А еще и сожаление. Барклай задал несколько уточняющих вопросов по тому трактату, а Вистицкий только что и смог ответить кое-как, сказав очевидное и для командующего.
— А девица, значит, украла деньги? — спросил генерал. — И что за деньги у доктора? Много ли?
— А в том он не признаётся, ваше превосходительство, — неожиданно заговорил второй капитан.
Вержбицкий раздражённо повернул голову. Вот ведь выскочка! Только и ждёт случая вмешаться.
— Я позволил себе произвести небольшое расследование, — продолжил незнакомый офицер, совершенно не смутившись. — Неофициальное, дабы не привлекать излишнего внимания. Выяснилось, что доктор взимал плату за особое отношение к некоторым раненым. Преимущественно за лучшие условия содержания и дополнительный уход.
— Вот как? — заинтересовался Вистицкий. — Ваше рвение к службе похвально.
Он даже повернулся спиной к Вержбицкому, словно бы того и не существовало.
Алексей Григорьевич почувствовал почти детскую ревность. Примерно такую, какую испытывают братья, соперничающие за внимание строгого отца. И особенно раздражало, что соперник говорил негромко, без малейшей торопливости, словно был совершенно уверен в собственном праве докладывать генералу.
«Шпион… как есть — шпион! Не о нем ли говорил Белявин?» — подумал Вержбицкий и тут же мысленно одернул себя: — «Да что может знать этот фельдфебель!»
— Егеря заступились за девушку, — продолжал тем временем капитан, не обращая внимание на душевные терзания Вержбицкого: — Дело едва не дошло до бунта. К счастью, офицеры сумели договориться и успокоить солдат. Но сам особый отряд…
Он сделал небольшую паузу, словно решая, стоит ли продолжать.
— Полагаю, ваше превосходительство, что подобная самостоятельность опасна. Вольности эти следует пресекать, пока они не превратились в привычку. Отряд следует распустить.
Вот здесь незнакомец допустил ошибку.
Особый егерский отряд являлся предметом гордости Вистицкого. Генерал лично видел, как сражались его люди под деревней Тишковкой, и прекрасно понимал, насколько существенную роль они сыграли в том бою. А потому попытка представить отряд сборищем своевольных солдат пришлась ему не по душе.
Внимание вновь переместилось к Вержбицкому. Тот немедленно воспользовался случаем.
— Егеря, ваше превосходительство, егеря действительно выставили возле гауптвахты собственный караул, — поспешил он сообщить. — Однако это, как выяснилось, пошло только на пользу. Девица Аглая пользуется необыкновенным уважением среди раненых и выздоровевших. Немало солдат и офицеров считают себя обязанными ей жизнью.
— Продолжайте, — потребовал генерал, уже заметно успокоившись.
— Возле гауптвахты теперь едва ли не постоянное паломничество, ваше превосходительство. Офицеры цветы приносят, солдаты и унтер-офицеры — хлеб, мясо, колбасы. Кто чем богат. Караульные даже не всегда знают, куда всё это складывать.
— Это у нас что? Святая она? — удивился генерал.
— Говорят, что сострадательная, чувствует боль иных раненых. Кто уже отчаивался, она поддерживала…
— Прекратите, господин Вержбицкий! А то мы так скатимся в богохульство, — одернул капитана генерал.
И действительно, небольшое здание, отведённое под дивизионную гауптвахту, за последние сутки превратилось в совершенно необычное место.
Аглаю содержали в отдельной комнате второго этажа. Окно её выходило во двор, где прежде почти никто не задерживался, если не считать сменяющихся караульных. Теперь же под ним постоянно появлялись люди. Кто-то приносил цветы, собранные на окраинах города, кто-то оставлял свёрток с едой, кто-то просто останавливался, задирал голову и спрашивал, здорова ли девушка.
Егеря, сменявшие друг друга возле входа, относились к происходящему с необыкновенной серьёзностью. Они не позволяли посторонним без разрешения приближаться к двери, проверяли, кто и зачем приходит, а когда приносили очередной свёрток, непременно выясняли, от кого он. При этом официальному караулу совершенно не мешали. Наоборот, старались помогать, чем вызывали у начальника гауптвахты немалое удивление.
Аглая и в самом деле напоминала принцессу, заточённую в замке злым колдуном. Разве что замок оказался обыкновенным двухэтажным домом, а вместо рыцарей в сверкающих латах вокруг него ходили егеря в поношенных мундирах. И не было здесь ни золочёных ворот, ни мраморных лестниц, зато имелись запертая дверь, часовые и множество людей, искренне желавших добиться освобождения своей пленницы.
Причём подобного внимания редко удостаивалась даже самая знатная красавица. За Аглаей ведь ухаживали не ради расположения или будущей награды. Большинство приходивших не рассчитывало получить от неё ничего, кроме улыбки или нескольких благодарных слов. Просто люди помнили, как она перевязывала раны, подавала воду, сидела возле лихорадящих и не брезговала той работой, от которой иной мужчина отворачивался.
Она… словно бы мать, или добрая сестрица была. Видела сокровенное, и не только плотское, но и душевное в солдатах и офицерах, которые были в лазарете, или посещали его. И как же, оказывается, такого не хватает.
Особенно трогательно выглядели солдаты, приносившие небольшие подарки. Один оставил собственноручно вырезанную деревянную фигурку, другой — яблоки, добытые неизвестно где. Третий, пожилой унтер-офицер с перевязанной рукой, долго стоял возле караульного, не решаясь передать небольшой букет полевых цветов. А когда наконец отдал, попросил только сказать девушке, что рана у него заживает и он скоро вернётся в строй.
Сама Аглая принимала всё это со смущением. Несколько раз просила не приносить ей еду, объясняя, что солдатам она нужнее. Но подарки продолжали поступать, и к вечеру возле двери её комнаты уже стояла целая корзина со свёртками.
— Может, особый егерский отряд от довольствия отлучить? — усмехнулся Вистицкий, выслушав доклад. — И так прокормятся. Колбасами да хлебом!
Вержбицкий осторожно улыбнулся. Незнакомый капитан тоже позволил себе едва заметную улыбку, однако глаза его остались совершенно серьёзными.
Проблема, ещё недавно казавшаяся генералу чрезвычайно важной, теперь выглядела почти несущественной. Более того, в происходящем обнаруживалась определённая польза. Если девушка заслужила такую благодарность солдат,