Солдат Отечества 5 - Денис Старый

Наверное, не слишком убедительно получилось. Сам ещё не отошёл от того настроения, которым давил казацкий костёр.

Но команды посыпались немедленно. Удивительно, как преобразился Иван, нахмурив брови и посерьезнев. Ему, как я думаю, было сложнее всего требовать с солдат. Сложно же видеть в том, кто балагурит, шутит, откровенно кривляется, еще и строгого, требовательного, командира.

Но пока нареканий по службе Иван от меня не получал. Не даром же я его с собой взял. Из всех старых егерей, пожалуй, он и был наиболее перспективным. И грамоту знает… Стану генералом, так в миг дам ему офицерский чин. Только чтобы этого не случилось в следующей жизни, уже третьей для меня.

Егеря поднялись, принялись поправлять снаряжение, строиться. Унтер-офицеры немного побурчали, что построение — это, конечно, дело нужное, только непонятно, зачем именно сейчас. Однако гусары уже стояли в строю, и нашим не пристало задерживаться.

Вторыми выстроились егеря. Казаки подошли последними.

Между выстроенными уже четырнадцати полуземлянок, сооружений, которые я бы назвал скорее шалашами или вигвамами, между загонами для лошадей, навесами для людей, костровыми многочисленными зонами, была словно бы площадь. Большая поляна, которую уже прозывали «плац».

Солдаты переживали, что будет строевая муштра. Но, нет, это место для таких вот построений.

Подполковник Давыдов, заложив руки за спину, расхаживал вдоль рядов. В этой манере угадывалось некоторое подражание Александру Васильевичу Суворову, о котором уже складывались настоящие легенды. Денис Васильевич был невысок, и со стороны его фигура выглядела даже несколько комично. Хотя сомневаюсь, что человек, решивший обратить на это внимание самого подполковника, отделался бы одним испугом.

Давыдов выглядел довольным. При моём появлении несколько раз бросил в мою сторону косые взгляды, а я озадачился и всё гадал, что именно они означают.

Вот ведь странное свойство человеческой натуры. Сперва ожидаешь неприятностей, ищешь скрытый упрёк, а уже потом позволяешь себе радоваться хорошему. Причём порой подобное ожидание само и притягивает неприятности.

— Братушки! — начал Давыдов, остановившись перед строем. — Сегодня мы сделали то, что должны были!

Он выдержал паузу, оглядывая людей. В отличие от многих командиров, подполковник умел говорить так, чтобы его слушали. Не просто слышали слова, а именно слушали, стараясь понять вложенный в них смысл. И когда он говорил, то сильно размывался образ невысокого со смешливым носом человека. Давыдов словно бы подрастал, становился могучим.

— Сорок два француза было нынче нами истреблено! Мало! Хотелось бы, чтобы тысячи! Но и то для нас благо. Не сидим, не ждём, когда неприятель сам уйдёт с нашей земли. Дело делаем! И делаем сие — угодное Богу. Ибо всем известно, что сама Пресвятая Богородица Россию-матушку боронит.

О как! А пропаганда в деле. Пусть и слова такого в этом времени не знают, и системы нет никакой, как и института, например, политруков, но пропаганда есть.

Он говорил ещё довольно долго, минут пятнадцать, не меньше. Вспоминал о долге, о товариществе, о том, что неприятель не должен чувствовать себя хозяином на русской земле. Отдельно упомянул погибших, и при этих словах казаки заметно посуровели. Авсей опустил голову, а стоявший рядом с ним Никола так сжал челюсти, что под густой бородой заходили желваки.

Сопереживали казакам и мои егеря. Гусары? Их эмоций я особо и не заметил.

— С вашими командирами определим, как и завтра будем громить врага! — закончил Давыдов. — И не будет ему покоя на нашей земле!

Подполковник замолчал и посмотрел на своего заместителя.

— Все свободны! Вечером командиров ждём на совет, — добавил капитан Чеченский.

Александр Николаевич находился в несколько ином расположении духа, нежели прежде. Не сказать, чтобы был откровенно недоволен, но и прежнего воодушевления на лице я не заметил. Он стоял немного в стороне от Давыдова, почти не улыбался и несколько раз задумчиво посмотрел на наших егерей.

Впрочем, разбираться в причинах чужого настроения мне сейчас совершенно не хотелось.

Построение закончилось. Но не закончилось обустройство нашей такой вот военизированной деревушки.

Причем не хватало только баб и ребятишек босоногих, может еще немного кур и гусей, чтобы была полноценная деревня. А так… мужиков полно, не все и в военных мундирах. Топоров и пил, так больше чем в каком ином селе.

Трофеями были взяты пять коров, у вымя которых уже устраивались егеря и казаки, спешившие добыть молока.

Да, понятно, что мы в некоторой степени ограб… Да ни в какой степени! Мы взяли четверть от того поголовья, что вели французы из деревни, возле которой был арбалетами разгромлен отряд фуражиров. Остальная живность вернется в деревню и это людям даст возможность еще худо-бедно, но выживать.

Такова война… Никто же писать не будет, как партизаны выживали в лесах, но при этом жители окраинных деревень им ничего не давали. На лесном подножном корме много не навоюешь.

Неприятно? Но в жизни немало есть неприятностей. Это — жизнь.

* * *

Смоленск.

7 августа 1812 года. Утро.

— Что вообще происходит⁈ — возмущался генерал-майор Вистицкий, меряя шагами небольшую комнату. — Отчего возле гауптвахты снуёт столько солдат? Почему егеря взяли её под караул и даже офицерам дерзят⁈ Мне что докладывать командованию, если сие дойдет до их разумения?

Перед генералом навытяжку стояли два капитана. Одним из них был Алексей Григорьевич Вержбицкий, и именно на него всё чаще устремлялся разгневанный взгляд начальника. Второй офицер держался несколько поодаль, возле окна, с таким невозмутимым видом, словно происходящее его почти не касалось.

— Вы что скажете? — обратился генерал к Вержбицкому.

Капитан бросил недовольный взгляд на своего сослуживца. Между ними и без того словно чёрная кошка пробежала. А тут генерал вновь уделял внимание преимущественно Вержбицкому, будто второго офицера вовсе не существовало.

Чем занимался этот человек, капитан мог только гадать. Прислали его не так давно. Особым егерским отрядом он совершенно не интересовался, в разработке планов сражений считай и не участвовал, скорее присутствовал при этом процессе. Зато постоянно приносил генералу какие-то бумаги на подпись. Причём нередко являлся без предварительного доклада, а после его посещений Вистицкий подолгу оставался в задумчивости.

Явно ведь по протекции пристроили. Иначе с чего бы ему пользоваться подобной свободой? И это кумовство… Раздражало, что у него, Вержбицкого не было покровителя.

Да и вообще, странный человек этот капитан. Не любил рассказывать о себе, не участвовал в офицерских разговорах, редко посещал общие обеды. Зато, по наблюдениям Вержбицкого, прекрасно знал, что происходит в квартирмейстерстве, даже там, куда по службе ему вроде бы заглядывать не полагалось.

Но, право слово, не подозревать же офицера, которого прислали из Петербурга, в шпионаже.