Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

Настя смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Но... как? Салон закрыт...

— Физически — да, принимать клиентов нельзя. Но «lunasol» — это не только стены и кресла. Это — я. Это — ты. Это — наши мастера, наши связи, наша репутация среди тех, кто нам действительно важен. — Я обвела взглядом разгром. — Убери этот бардак. Аккуратно. Все, что можно спасти — спаси. Выбрось испорченное. Приведи в порядок. К открытию завтра здесь должно быть безупречно чисто. Как храм перед службой. Пусть видят через окна — мы не сломлены. Мы ждем.

— А клиенты? Новости... — в голосе Насти снова зазвучала паника.

— Клиенты, которые поверят желтым новостям и крикам нанятых истеричек — нам не нужны. Наши клиенты — умные женщины. Они почувствуют фальшь. Или узнают правду. — Я подошла к своему рабочему месту. Лампу не разбили. Мои инструменты — ножницы, щетки, фен — лежали нетронутыми, как верные солдаты. Я провела пальцем по холодной стали ножниц. Мое оружие. — Ты свяжешься с нашими девочками. Лично. Каждой. Объяснишь ситуацию. Коротко: провокация бывшего мужа, временные трудности, салон закрыт по надуманному предлогу. Но мы держимся. Зарплата — будет. В срок. Из моих резервов. Не из его денег. Ни копейки его денег! — Я почти выкрикнула последние слова. — Скажи им: кто верит в «lunasol l», кто верит в меня — останется. Кто испугался — свободен. Без обид.

Настя кивнула, уже более уверенно. План действий возвращал почву под ногами.

— А пресса? Фотографии? — спросила она.

— Пусть публикуют, — я усмехнулась, и звук вышел ледяным. — Чем громче скандал, тем громче потом будет наше возвращение. Тем очевиднее будет, кто настоящая жертва. Мы пока молчим. Но готовим ответ. Большой. — Я посмотрела на свой рабочий телефон. — Нам нужен не только Макаров. Нам нужен пиарщик. Лучший. Хладнокровный, беспринципный и дорогой. Как Сергей Петрович. Найди. Контакты, рекомендации. Сейчас. Деньги есть. Его деньги. Они станут порохом для нашей контрпропаганды.

Я подошла к окну. На улице — обычный городской день. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что в этом здании только что разыгралась личная трагедия и началась война. Где-то там был Борис. Он ждал. Ждал моей капитуляции, моего униженного звонка, моего приезда «обсудить условия». Он представлял, как я рыдаю над разгромом, как умоляю его о помощи после того, как он же все и устроил.

Жди, Борис. Жди до скончания века.

Я повернулась к Насте.

— А теперь — работа. Убери это. И найди мне того пиарщика. Я иду звонить Макарову. У нас появились новые... доказательства к нашему делу. И новый фронт работ.

Внутри все еще ныло от боли за детей. От их недоверия, от их ухода. Эта рана была глубже любой проверки. Но сейчас эта боль... она горела. Как раскаленный уголь. Она не парализовала. Она давала страшную, ледяную энергию. Они — мои дети. Я их люблю. Безумно. Но сейчас... сейчас они стали его оружием против меня. И пока они не увидят правду своими глазами, пока не поймут, кто на самом деле их отец, я не смогу их защитить от его манипуляций. Я должна выиграть эту войну. Не ради мести. Ради них. Чтобы когда-нибудь, глядя им в глаза, я могла сказать: «Я боролась за вас. Даже когда вы отвернулись».

Я взяла рабочий телефон. Набрала номер Макарова. Пока звонил, посмотрела на свое отражение в уцелевшем зеркале. Женщина с глазами цвета зимнего неба перед бурей. В них не было слез. Была сталь. И пепел всего, что сгорело дотла. Пепел, из которого теперь предстояло подняться.

— Сергей Петрович? Это Киреева. У нас новые обстоятельства. Срочно. И принесите с собой контакты лучшего кризисного пиарщика в городе. Цена не имеет значения. — Я сделала паузу, глядя на белый клочок рваной купюры, валявшийся у ног. — Война, Сергей Петрович, только что перешла в горячую фазу. И нам нужны тяжелые орудия.

Я стояла у своего рабочего места, опираясь ладонями о прохладный гранит стойки. В огромном зеркале передо мной отражалась женщина, которую я едва узнавала. Рыжие кудри, обычно сияющая корона, были стянуты в тугой, небрежный узел, выбившиеся пряди темнели от влаги и пыли. Стрелки — мои фирменные, острые как лезвие — расплылись внизу, оставив темные полумесяцы под глазами цвета зимнего льда. Красная помада стерлась, обнажив бледные, сжатые губы. Но в этих глазах, под слоем усталости и размазанной туши, горело холодное, неукротимое пламя. Пепел сгоревшей жизни, из которого теперь предстояло выковать оружие.

— Сергей Петрович? Это Киреева. У нас новые обстоятельства. Срочно. И принесите с собой контакты лучшего кризисного пиарщика в городе. Цена не имеет значения. — Мой голос звучал хрипло, но без тени просьбы. Это был приказ главнокомандующего разбитой, но не сдавшейся армии. Я наступила каблуком на белый клочок рваной купюры, валявшийся на полу. — Война, Сергей Петрович, только что перешла в горячую фазу. И нам нужны тяжелые орудия.

На другом конце провода — короткая пауза. Я представляла его: кабинет с дубовыми панелями, дорогая рубашка, бесстрастное лицо человека, привыкшего к человеческим катастрофам. Его голос прозвучал ровно, как всегда, но в нем уловилась едва заметная заинтересованность, как у хирурга, которому привезли сложный случай:

— Елизавета Анатольевна. Я вас слушаю. Что случилось? Провокация?

— Не просто провокация. Полномасштабная диверсия. — Я описала все: внезапную «проверку» СЭС с явно подставными «клиентками», фотографа, хаос, акт о приостановке деятельности. Говорила четко, без лишних эмоций, называя вещи своими именами: анонимная жалоба (его рук дело), надуманные нарушения, публичный скандал, запущенный через СМИ. — Фотографии уже, видимо, в эфире. Кадры с истеричками и… моими детьми. — Голос дрогнул на последнем слове, но я сжала зубы. — Они пришли. Миша и Катя. Увидели этот цирк. И… поверили его версии. Думают, я это устроила, чтобы отвлечь. — Горечь заползла в горло, острая и едкая. — Он ударил по бизнесу, Сергей Петрович. И добился главного — окончательно оторвал от меня детей. Они считают меня лгуньей и истеричкой. Его цель достигнута. Он ждет моей капитуляции. Звонил. Предложил «замять» скандал. Завтра салон откроется. Цена — моя поездка к нему для «обсуждения условий».

Наступила тишина. Я слышала его ровное дыхание в трубке. Потом —