Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

— Предсказуемо, — наконец произнес он. Голос был спокоен, но в нем зазвучала стальная нотка. — Стандартная тактика давления на слабые места. Бизнес и дети — ваши уязвимые точки. Он их использовал мастерски. Жаль, вы не записали его звонок с предложением «помощи». Это был бы прекрасный козырь.

— Мне было не до записей, Сергей Петрович, — сухо парировала я, глядя на свое искаженное отражение. — Я была занята тем, что наблюдала, как моя дочь называет меня предательницей, а сын смотрит на меня, как на сумасшедшую.

— Понимаю. Тяжело. Но эмоции сейчас — роскошь. Слушайте внимательно. — Его тон стал жестким, директивным. — Первое: салон. Запрет СЭС на основании анонимной жалобы и сфальсифицированных нарушений? Мы его обжалуем. Без промедления. У меня есть контакты в Роспотребнадзоре, не все куплены вашим бывшим. Мы подготовим встречную проверку с нашей стороны, соберем доказательства стерильности, правильного хранения, актуальных медкнижек. Это займет время, но шансы есть. Главное — не паниковать и не пытаться давать взятки на месте. Это ловушка.

Я кивнула, хотя он этого не видел. Мои пальцы вцепились в гранит стойки.

— Второе: пресса. Скандал. Вот здесь нам нужен пиарщик. Не просто хороший. Безжалостный. Тот, кто умеет работать с грязью и превращать ее против источника. У меня есть человек. Олег Варламов. Он… специфический. Работает на грани, иногда за гранью. Но результаты — всегда. Его услуги стоят как крыло от Боинга. Но вы сказали — цена не имеет значения.

— Никакого, — подтвердила я, глядя на смятую пачку денег Бориса, торчащую из сумочки. Его деньги. Станут пулями в его же сторону. — Договоритесь с ним. Срочно. Нужна стратегия. Как минимум: опровержение с нашей стороны, но не оправдательное — ударное. Нужно найти источник анонимной жалобы, прижать этих «клиенток», чтобы они запели. Нужен компромат на связи Бориса в СЭС. Нужно повернуть скандал против него самого. Показать, кто настоящий поджигатель.

— Варламов именно это и умеет, — в голосе Макарова прозвучало что-то вроде мрачного удовлетворения. — Он найдет брешь. И вгонит туда клин. Договорюсь. Он будет у вас сегодня. Ждите звонка. Третье: дети. — Он сделал паузу. — Это самый сложный фронт, Елизавета Анатольевна. Юридически, я мало чем могу помочь. Психологически… Они взрослые. Мише — 18, он совершеннолетний. Кате — 16, но ее мнение в суде будет учитываться. Сейчас они под влиянием шока и отцовской любви. Давить, умолять, пытаться силой вернуть — бесполезно и контрпродуктивно. Это сыграет ему на руку.

— Я знаю, — прошептала я, чувствуя, как сжалось горло. — Но я не могу просто… отпустить их. Он их уничтожит морально. Использует против меня.

— Не отпускать. Ждать. И работать. — Его совет был жестоким в своей рациональности. — Ваша сила сейчас — в непоколебимости. В последовательности. Вам нужно выиграть публичную войну. Развенчать его как лжеца и манипулятора. Когда его репутация рухнет, когда правда начнет всплывать сама — дети увидят. Возможно, не сразу. Возможно, не оба. Но шанс будет. Сейчас любая ваша попытка «вернуть» их выглядит в их глазах как истерика и подтверждение его слов. Будьте холодной. Будьте сильной. Будьте здесь, когда их иллюзии начнут трещать по швам. Это единственный способ.

Его слова были как ледяной душ. Болезненные, но отрезвляющие. Он был прав. Бежать за Катей, умолять Мишу поверить — означало играть по сценарию Бориса. Быть «истеричкой».

— Хорошо, — выдохнула я, выпрямляя спину. В зеркале женщина с расплывшимися стрелками попыталась расправить плечи. — Жду вашего пиарщика. И готовлю материалы для обжалования запрета. Настя уже занимается уборкой и связью с персоналом. Мы держимся.

— Отлично, — одобрил Макаров. — Я выезжаю к вам. Через час. С документами для Варламова и планом атаки на СЭС. И, Елизавета Витальевна? — Он сделал микроскопическую паузу. — Подправьте макияж. Особенно стрелки. На войне вид командующего имеет значение. Даже если под мундиром — сплошная кровь.

Связь прервалась. Я опустила телефон. Его последняя фраза эхом отозвалась в тишине. «Подправьте макияж. Особенно стрелки.» Я подошла к своему рабочему месту. В ящике, среди безупречно разложенных инструментов, лежала маленькая косметичка. Экстренный набор.

Я села перед зеркалом. Взяла влажную салфетку. Стерла следы расплывшейся туши, черные полумесяцы под глазами. Очистила кожу до бледной, усталой основы. Потом — карандаш. Твердая, уверенная рука. Черная, как ночь перед атакой. Линия от внутреннего уголка — четкая, восходящая к виску. Острый, бескомпромиссный хвост. Вторая линия. Симметрия силы. Затем тушь — густая, восстанавливающая объем ресницам, обрамляющая взгляд. И наконец — помада. Алый бархат. Яркая, как кровь на снегу. Как знамя непокоренности.

Я встала. В зеркале снова стояла Елизавета Киреева. Не сломленная жертва. Полководец. Рыжие кудри, пусть и в боевом узле, пламенели. Голубые глаза под безупречными стрелками горели холодным огнем решимости. Алые губы были сжаты в тонкую, безжалостную линию. Подпорченный тональный крем? Пусть. Синяки под глазами? Боевые шрамы. Но стрелки — были безупречны. И красная помада — как печать на контракте с самой собой. Контракте на тотальную войну.

Я повернулась к Насте, которая замерла с тряпкой в руке, глядя на мое преображение.

— Сергей Петрович Макаров будет через час. С ним придет пиарщик. Олег Варламов. Готовь кофе. Крепкий. И найди мне все договоры с поставщиками, все сертификаты на краски и оборудование, все журналы дезинфекции за последний год. Всё. Мы начинаем контратаку. С юридического фронта. — Я подобрала с пола клочок рваной купюры, сжала его в кулаке. — А потом подключится тяжелая артиллерия пиара. И мы посмотрим, чьи стеклянные стены рухнут первыми.

Настя кивнула, и в ее глазах, еще недавно полных слез, зажегся ответный огонек.

Салон был еще погружен в хаос, когда я услышала звонок в дверь. Настя вздрогнула, выронив тряпку, и бросила на меня встревоженный взгляд.

— Это он, — сказала я, поправляя стрелки в зеркале. — Впусти.

Она подошла к входу, осторожно приоткрыла дверь. На пороге стоял мужчина. Высокий, в черном пальто, которое казалось скорее доспехом, чем одеждой. Его лицо было узким, с резкими скулами и тонкими губами, покрытыми щетиной, словно он намеренно не брился неделю. Глаза — темные, пристальные, словно сканирующие пространство. Он держал в руках кожаный портфель, на котором блестели капли дождя.

— Олег Варламов, — представился он коротко, шагая внутрь. Его голос был низким, почти шепчущим, но в нем чувствовалась уверенность, как у человека, который всегда знает больше, чем говорит.

Я подошла, протянула руку. Он пожал ее — сухо, без эмоций.

— Елизавета Киреева. — Я указала на перевернутое кресло у стойки. — Простите за беспорядок. Сегодня у нас