Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

— Это провокация, — начала Лиза, обращаясь больше к детям, чем к проверяющим. Голос ее, несмотря на все усилия, дрогнул. — Мелкие нарушения раздувают…

— Провокация? — Катя вдруг взорвалась, ее голос звенел от гнева и слез. Она указала пальцем на Лизу, игнорируя орущих женщин и белые халаты. — Это ты все устроила? Опять? Чтобы отвлечь? Чтобы мы забыли, что ты напала на папу? Чтобы оправдать свои истерики? Ты… ты сама наняла этих людей?

Слова дочери ударили Лизу, как нож в спину. Она увидела, как Миша чуть помрачнел — он задумался над версией сестры. Они все еще не верили. Шок не снял недоверия. Он лишь искал новые поводы обвинить ее.

— Катя, нет! — попыталась возразить Лиза, но проверяющий перебил, обращаясь к фотографу:

— Снимите! Семейные разборки на фоне нарушений! Владелица срывается!

— Я не срываюсь! — крикнула Лиза, теряя самообладание. Она повернулась к детям, отчаяние прорывая ледяную оболочку. — Это Борис! Он устроил эту проверку! Чтобы сломать меня! Чтобы я приползла к нему! Вы не видите?

Катя фыркнула, полная презрения. Миша смотрел на мать долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось: "А где доказательства? Может, это ты врешь снова?". Он ничего не сказал. Просто взял Катю за локоть.

— Пойдем, Кать… — Его голос был ледяным. Он бросил последний взгляд на Лизу — взгляд разочарования, почти брезгливости — и увел сестру. Они ушли, не оглянувшись, оставив ее одну посреди хаоса, под щелчки камеры и торжествующий взгляд главного проверяющего.

Проверка длилась вечность. Составили акт с «нарушениями». Запретили работу. Фотограф ушел с «сенсацией». «Клиентки» испарились. Настя рыдала втихомолку. Салон лежал в руинах — и не только физически. Репутация, гордость — все было растоптано.

Лиза стояла с актом в руках, глядя на дверь, где исчезли дети. Лиза все равно понимала их и это отношение к ней. Они ничего не видят. Они не способны мыслить здраво. Они — жертвы его манипуляций. Они ушли, считая ее истеричкой, лгуньей, возможно, виновницей этого позора. Они были потеряны для нее сильнее, чем когда-либо.

Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Она знала.

— Лиза, — голос Бориса звучал гладко, как масло. — Только что видел… новости. Ужасные кадры. Твой салон, эти женщины… И, кажется, дети там были? Катя плакала… ужасно. И очень скверно. Для бизнеса. Для репутации. Для семьи. — Пауза. Расчетливая. — Я могу это исправить, Лиза. Связи есть. СЭС, пресса… Скандал замнем. Запрет снимут. Завтра салон заработает. — Другая пауза, тяжелая. — Приезжай. Обсудим условия. Без сцен. Без войн. Я жду.

Он положил трубку. Лиза опустила телефон. Она смотрела на разгромленный салон, на рыдающую Настю, на акт. Она чувствовала ледяное эхо взгляда сына и ненависть дочери. Удар Бориса достиг всех целей. Он поставил ее на колени: бизнес парализован, дети отвернулись, путь к «спасению» лежал только через унизительную капитуляцию перед ним.

Она сжала акт так, что бумага смялась. Усталость и отчаяние сменялись черной, бездонной яростью. Он хотел сломить ее? Он хотел, чтобы она приползла? Никогда. Но как подняться, когда все опоры — дело жизни и собственные дети — рухнули? Как?

Бумага акта хрустела под моими пальцами. Не гладкий официальный бланк, а шершавая, рваная по краям копия — словно сама нечистоплотность этой проверки. Запах. Вместо привычного, успокаивающего коктейля лаванды, красок и лака — вонь перевернутого осветлителя, кислый дух испуганного пота Насти и тяжелый шлейф дешевого одеколона от тех... актеров. Моя империя пахла тленом. Моя крепость была осквернена.

Спины детей. Они ушли. Они пришли не помочь. Пришли судить. И вынесли приговор: виновна. Виновна в разрушении их мира. Виновна в том, что посмела открыть им глаза на ложь их идола. Виновна даже в этом... цирке с проверкой. Катин вопль «Ты сама наняла этих людей?» все еще звенел в ушах, острее визга той наемной истерички. Мишин взгляд... Боже, этот взгляд. Холодный, оценивающий, полный сомнения и — самое страшное — стыда за меня. За собственную мать.

«Предательница». Это слово Кати, брошенное утром, теперь обрело новый, жуткий смысл. В их глазах — да. Я предала их иллюзии. Предала их слепую веру в отца-героя. И за это они меня ненавидят. Борис... он знал. Знает. Он ударил не только по салону, он ударил по самому святому, по нитям, связывающим меня с детьми, и перерезал их с хирургической точностью. Этот удар был точен, как выстрел снайпера. И попал в десятку.

Телефонный звонок. Незнакомый номер. Я знала. Каждый нерв, каждая клетка сжались в ожидании. Его голос, этот бархатистый яд, пролился в ухо.

«Лиза... Только что видел… новости...»

Новости. Значит, фотограф уже отработал. Скандал запущен. «Катя плакала… ужасно.» Он сделал ударение на этом. На ее боли. На моей вине в этой боли. Гениально подло. «Я могу это исправить... Приезжай. Обсудим условия.»

Условия. Капитуляции. Ползу обратно, признаю его правоту, отказываюсь от войны, от правды, от собственного достоинства. И тогда он, великодушный победитель, снимет запрет, замнет скандал, вернет мне салон. А детей? Вернет ли он мне детей? Вернет ли Кате веру в мать? Мише — уважение? Нет. Никогда. Они уже отравлены его версией. Даже если я сдамся, в их глазах я навсегда останусь истеричкой, разрушительницей, предательницей.

Он положил трубку. Тишина салона, еще минуту назад наполненная грохотом проверки и визгом фальшивых клиенток, теперь была оглушительной. Только тихие всхлипы Насти где-то у раковины в подсобке нарушали гнетущий покой. Я стояла посреди разгрома. Перевернутые банки, рассыпанные краски, сдвинутые с мест кресла — как трупы на поле боя после набега мародеров. Зеркало в роскошной раме поймало мое отражение. Женщина в безупречном, но теперь бессмысленном костюме. Лицо — маска. Только глаза. Глаза горели. Не слезами. Холодным, синим пламенем ненависти и... абсолютной, бесповоротной решимости.

Никогда.

Одно слово. Взрывом пронеслось в голове, сметая усталость, отчаяние, боль. Никогда. Я не приползу. Не сдамся. Не куплю его фальшивое «спасение» ценой последних капель самоуважения. Он хотел сломить меня? Пусть попробует сильнее. Он ударил по салону? По детям? Отлично. Теперь он увидит, на что способна загнанная в угол львица, у которой отняли детенышей.

Я разжала пальцы. Скомканный акт упал на пол, рядом с осколком перевернутой банки. Мусор. Как и все его угрозы.

— Настя, — мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Она вздрогнула, вытирая лицо. — Собери себя. Сейчас.

Она вышла, глаза красные, но подбородок дрогнул — в ней тоже зажглась искра сопротивления. Моя верная «девочка». Пока еще не все потеряно.

— Слушай внимательно, —