Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

Она вышла. Шаги теперь звучали тверже. Подошла к его шкафу, к оставленным костюмам. Не тронула. Не выбросила в порыве. Нет. Пусть висят. Пусть напоминают о том, что он оставил. О том, что она отнимет у него все остальное.

Прошла мимо Катиной кружки. Тоже не убрала. Этот шип боли был нужен. Чтобы не забывать, за что борется.

Одиночество сомкнулось вокруг плотнее, но теперь она несла его в себе, как ядро силы. Подошла к огромному окну. Огни города больше не были чужими. Они стали мириадами точек в ее новой, жестокой вселенной. Она прижала ладонь к холодному стеклу.

— Ты начал эту войну, Борис, — ее шепот разрезал тишину пентхауса, голос не дрогнул ни на йоту. — Но закончу ее я..

Лиза, сидевшая с пустым взглядом у окна, вздрогнула. На экране вспыхнуло имя: «Катюша». Сердце сжалось в ледяной комок — не радостью, а предчувствием удара. Она приняла вызов, поднесла трубку к уху. Голос, прорвавшийся в тишину, был как ледяная струя:

— Привет. Это я.

Просто «я». Ни «мам», ни «привет». Голос Кати звучал натянуто, глухо, будто из-за толстого стекла. Лиза вдохнула, пытаясь выдавить из себя что-то человеческое, теплое:

— Катюша… Солнышко… Я… я рада, что ты позвонила. — Голос предательски дрогнул.

— Бабушка сказала позвонить. — Отрезала Катя. — Обещала ей, что позвоню. Вот. Звоню. — Пауза, тяжелая, заполненная неназванными обвинениями. — Ты как? Салон твой… ну… живой еще?

Каждое слово — как укол булавкой. «Салон твой». Отчужденно. Как будто говорила о чем-то чужом, не имеющем к ним отношения. Лиза почувствовала, как сжимаются кулаки.

— Катенька. Восстанавливаем. Это… это был подлый удар. Но мы справимся. — Она пыталась вложить в слова уверенность, опору. — А ты… как ты? Там… у бабушки… все хорошо? Может, приедешь? Просто… поговорим? Без всего этого ужаса вокруг?

Тишина в трубке стала густой, зловещей. Потом раздался сдавленный, неестественный смешок.

— Поговорим? О чем? О том, как ты папу на улицу выгнала? Или о том, как твой драгоценный салон важнее всего? Важнее нас? — Голос Кати сорвался, зазвенел подростковой, отравленной горечью ноткой. — Он там… папа… он как зомби! Не ест, не спит! Говорит, ты его предала! Бросила, как ненужную вещь! А ты… ты здесь про салон! Всегда про салон! Ты за ним замужем, мам! Не за папой! Не за нами!

Лизу отбросило назад, будто физически ударили. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Воздух перехватило. Он вложил это в нее. Каждое слово. Как вирус.

— Катя, слушай меня… — начала она, голос хриплый от сдерживаемых слез и ярости. — Ты не понимаешь… Он… он предал меня. Предал нас. Он…

— Изменил?! — Катя вскрикнула, и в этом крике было столько слепой веры в отцовскую ложь, что Лизе стало физически больно. — Да как ты смеешь?! Ты сама ему изменила! С этим своим… салоном! Ты годами ему изменяла! Работа, клиенты, деньги — вот твоя любовь! А он… он просто устал быть одиноким в своей же семье! И нашел… нашел кого-то, кто его видит! А ты? Ты видела только свои краски и ножницы!

Слова сыпались, как камни, каждое — точно в цель, в самое больное место ее материнской вины, которое Борис так мастерски отыскал и разбередил. Лиза видела перед глазами его самодовольное лицо, слышала его нашептывания дочери: «Мама нас бросила ради бизнеса, Катюш…»

— Катюша… — Голос Лизы вдруг окреп, стал низким, металлическим, полным той самой стали, что выковалась за этот адский день. — Ты веришь ему. Слепо. Прямо сейчас. Но знай: он лжет. Он лжет тебе в глаза. Он использует твою боль, чтобы ранить меня. Потому что он трус. Потому что он боится ответить за свой поступок. За ту самую «кого-то», которую я вышвырнула за волосы из ресторана! Приезжай. Сейчас. Я покажу тебе… — Она искала неопровержимое доказательство, но понимала — ничего нет. Только ее слово против его. — Я расскажу тебе все. Правду.

Ответом был ледяной, окончательный хохоток, полный презрения и боли.

— Правду? Твою? Нет уж, мамочка. Храни ее для своих клиенток. И для салона. Ему она нужнее. Мне… — Голос дрогнул, в нем вдруг прорвалась детская беспомощность, тут же задавленная. — Мне хватит и папиной. Пока.

Щелчок. Гудки. Короткие, издевательские. Лиза медленно опустила руку. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и глухо шлепнулся на мраморный пол. Она не двинулась, чтобы поднять. Стояла, прижавшись спиной к холодному стеклу окна, глядя в роскошную, мертвую пустоту своего дома. Внутри бушевала боль. Нечеловеческая, рвущая душу на части. Боль от того, что ее собственная кровь, ее девочка, смотрит на нее глазами врага. Поверила самым грязным, самым ловким наветам. Эта боль была острее ножа, глубже любой измены. А бессильная ярость лилась пламенем, готовым спалить все вокруг. На Бориса. За его мастерскую, подлую игру. За то, что он украл у нее дочь, превратил ее любовь в ненависть. Эта ярость требовала немедленного действия — вломиться к свекрам, вырвать Катю, размазать Бориса по стенке. Но она знала — это проигрыш. Это подтвердит Катину веру в «истеричку». После волны боли и ярости накатило ощущение абсолютной, космической пустоты. Дочь — чужая. Дом — склеп. Будущее — поле боя. Эта пустота была страшнее всего. Как ядовитый дымок, прокралось мысль: «А вдруг она права? Вдруг я и правда слишком много отдавала салону? Вдруг он… почувствовал себя ненужным?» Но она тут же сожгла эту мысль праведным гневом. Нет. Она строила будущее для всех них. Его измена — не следствие, а причина всего ада. Это была его ловушка вины, и она не позволит себе в нее провалиться.

Сквозь боль, ярость и пустоту пробивалось одно — не сдаваться.

Лиза подняла телефон с пола. Экран был цел. Как и ее решимость. Она подошла к огромному окну. Огни города внизу теперь казались не равнодушными звездами, а кострами на вражеской территории. Где-то там была Катя. Отравленная. Заблудившаяся.

— Моя милая Катюша, — прошептала она в отражение стекла, и ее голос был тихим.

Квартира на Парковой дышала холодным блеском. Не изгнание, а выжидательная позиция. Борис Киреев выбрал ее не просто так — просторная, с видом на старый парк, обставленная дорогой, бездушной мебелью,