Душа-cоловей - Вероника Аркадьевна Долина

Как струны натянуть себе же в помощь,

Как нехотя уснуть уже за полночь…

Не спится, хоть глухая темнота.

Усни, бедняжка, видишь, все безлюдно.

Входи скорей, не так уж это трудно.

Почти не населенные места.

Никем-никем. А ведь могли бы люди,

Такие, что и слыхивать о чуде

Не слышали. И слышать не могли –

Могли бы эти люди грубоваты,

Чьи пальцы нарочито крючковаты –

Меня с тобою приподнять с земли

И вдруг перенести в такое место,

Что было бы темно и неизвестно,

Но синим светом все ж освещено.

Там дачный дом нам выстроен бесстыдно….

Роскошный, светлый весь, и очевидно –

Здесь нашим детям быть разрешено.

Здесь станут жить твои-мои детишки.

Тут будет все. Но прежде все же – книжки.

Все стены в светлом дереве, стеллаж.

Вот наконец-то мы чего добились…

Такой тут синий свет – а сколько бились

А все не выходило, блажь да блажь.

Все выдумка. Фантом. Мираж воздушный.

Все призрак этот, слабый и тщедушный.

Как худенький садовник, тот, в тени,

Что дом себе под яблоней устроил,

Судьбу перекроил, струну настроил,

Не бойся и в окошко загляни.

Говорила я мальчику – не взрослей.

Будешь каменный, черствый, дитя веселей,

и честней, и игрушек масса.

Говорила юноше: будь смелей,

И взрослеть не вздумай, и не жалей

О себе дальше пятого класса.

Говорила я взрослому: только не ты.

Из кромешной робости, из немоты

Не выходи, не надо.

Не взрослей, прошу же, о, не становись

Тем, кто смотрит на женщину сверху вниз

с известной холодностью взгляда.

И еще одному: нет, только не ты.

Лучше я тебя лично в любые кусты

Затащу, пусть там будет жарко.

Будешь мальчиком снова тринадцати лет.

Вот тебе амулет. Вот счастливый билет.

Или Лорка. Или Петрарка.

Но стихи не желают звучать ни скучно ни приторно.

Не хотят и не могут терпеть никакой кутерьмы.

Я сегодня купила три разноцветных свитера.

Хотя не ощущаю присутствия даже и небольшой зимы.

Но, быть может, зима еще и придет, со своими железными розами.

Будет пальцы колоть, губы скатывать в тонкий рожок.

А один-то свитер – такой золотисто-бронзовый.

Я давно свитеров не носила, пойми, дружок.

А еще полосатый. С каких-то пор я моряцкое

И надеть могу, и смотреть на себя смеясь.

А еще и красный. И вот это все дурацкое

Примеряя, рассматриваю и усматриваю тут связь

Между мной и зимой. Хоть люблю я ее, колючую…

Раз она смеется, похлопывает по спине –

Почему бы и мне не купить себе что-то по случаю…

Почему бы и мне не устроить хоть что-то вместо зимы, почему бы и мне…

Одноглазье мое, одноочество,

Ты часовня на детской крови.

Одиночество есть одиночество.

Как его ты там ни назови.

Описал ты его силлабически

Или выбросил рифму давно,

Оно смотрит в тебя циклопически,

Суеверно, угрюмо, темно.

Допотопное, невероятное,

С изувеченным яростным лбом.

Утверждает собою обратное,

Чем попсовая в мире любовь.

Так и светит лучом и прожектором

В постоянный оконный проем.

И работает старым прозектором,

И клеенчатый фартук на нем.

Этот возраст, на прошлой неделе

Вдруг расставивший все по местам…

Перестанешь быть тоненькой элли.

Будешь стеллой, виллиной, а там,

А потом-то и вовсе горгоной,

Вряд ли как-то для дела пригодной.

Вряд ли фея. Скорей – голова,

Что, конечно, бормочет слова

И стишки, и смешные напевы.

Но другие-то дочери евы,

Хороводы с успехом водя,

Огороды кругом городя,

Те смеются накачанным смехом.

Их рулады разносятся эхом.

Но не ты, дорогая моя.

Ты такого не можешь в помине.

Хорошо, если угли в камине

Кочергою подвинешь кривой

Да устало качнешь головой,

Полной странного, с детства, гипноза.

На пороге остеопороза…

Этот возраст. О сколько же врут

О тебе. Ты и есть – изумруд.

Тонкою пленкой едва отделен,

Верен своим атлантидам –

Ходит и ходит ко мне почтальон,

Мальчик с потерянным видом.

Он и приносит налоги как раз,

Штрафов безжалостных груду.

Что еще нужно бывает от нас

Злому чиновному люду…

Вот он звонит, безымянный гонец

Из невозвратного мира,

Где обнимаются сын и отец,

Каются дочери Лира.

Но и офелия все еще тут

И невредима гертруда.