Душа-cоловей - Вероника Аркадьевна Долина

Так временами уставать,

Как с самых юных лет бывало.

Не хныкать, носом не клевать,

Укутываясь в покрывало,

Не чай уютный кипятить,

Не чашки белые расставить,

Чтобы самой себе простить,

Да и бретельки не поправить.

Все от усталости одной,

Тяжелой, мощной и бесстыдной.

Она навалится стеной

С угрюмой силой очевидной.

Так может только лишь она,

Моих мозолей королева.

Не покровительница сна,

Не укротительница гнева,

Моя усталость с юных лет –

Ее оттенки в просторечье.

И нерубцующийся след

На плоском сухоньком предплечье.

А какие мои обстоятельства

Оказались сильнее всего?

Это те, что сильнее предательства.

Так немного, почти ничего.

А какие еще обстоятельства

Оказались других не слабей?

Это те, что сильнее приятельства,

Ненавязчивой тяги людей.

И последнее есть обстоятельство

Оказаться не против – а за.

Дополнительное обязательство –

Напоследок не прятать глаза.

Потом такой человек

Входит в мои четыре стены.

И говорит: я тут, оставь свои сны.

Негромко: пойдем со мной.

Собирайся же ты скорей.

И стоит за моей спиной,

У самых моих дверей.

И разводит руками: смотри ж,

как я тут живу.

Забудь наконец Париж,

потеряй Москву.

Никаких собак.

Никаких подросших детей.

Все как прежде – так,

будто нет у тебя новостей.

Только я – твоя новость.

Единственная, во мгле.

Твоя исповедь, заповедь, повесть

Тут на Земле

И возник я из ниоткуда,

Из темноты.

Прохожу по разряду чуда.

Просила ж ты.

Я просила, конечно.

Кто же не просит, кто.

Мне давно кромешно,

В любом моем ярком пальто.

Какие я ни беру перчатки

Или шарф и другой атрибут –

Волки воют внутри, а волчатки

Стенки скребут.

А потом то вдруг небожитель,

Глаза грустны,

Входит в каменную обитель,

В мои зимние сны.

И показывает рукою себе на грудь,

И говорит: со мною пожалуйста, уж побудь.

Но сперва то медведи-волки,

Нехоженые леса.

А потом, с очень дальней полки –

Чудеса.

Есть множество проблем.

И множество страшных бед.

Но есть и то, чего я не умею совсем:

Объяснить себе, что кого-то нет.

Все во мне хрустит и скрежещет,

Задыхается и подвывает в ночи,

Из глаз невыносимо хлещет.

И ты меня не учи.

Не учи, что это в каждом доме.

Не учи, что это в каждом томе.

Не учи, пожалуйста, не учи,

Что отличные были врачи,

Не олухи и не рвачи,

И не палачи,

И никого кроме.

Ну прошу тебя, не учи.

Только этот вот шум во мне уйми.

Останови этот скрежет и скрип,

Чтобы я дальше жила с людьми,

А не в обществе птиц и рыб,

Молчаливых отчаянно,

Летящих, плывущих во мгле.

В общем, я одна из последних,

Кто успокоится и смирится

С тем, что близких нет на Земле.

Чудесный пот и столкновенье лбов.

Еще нескоро темные аллеи

Откроют нам, что то была любовь.

Другой не будет злее, веселее,

Чем облако лежащее в ногах

У шалаша, где двое заночуют.

Как говорится, кто не олигарх,

Тот пусть спиной иголочки почует.

Затем была хула и похвала.

Какие-то партийные объятья.

Уж если я кого подозвала

То чтобы объявить – все люди братья.

Пройди, не удивляясь к шалашу

По веточкам и убедись – мой спальник

И есть наш райский сад, где я прошу –

Не торопись снимать с меня купальник.

В такие невозможные года

У ног лежало небо надувное.

О чем еще мы думали тогда,

Заплыв вдвоем в бездумие сплошное.

И озеро, предвестник холодов,

Вселенских, нас тащило в середину,

И приближалась темная любовь,

Где двое взрослых обживают льдину.

В Столешниках сегодня отпоют.

Не знаю, на каком краю положат.

Мне, Женечка, покоя не дают

Слова-слова-слова, что звуки множат.

Я вообще без пауз говорю.

Такая, что ли, наступила слабость.

А иногда и день и ночь мирю

Между собой, и в этом тоже сладость.

Я, Женечка, не знаю, как теперь.

На чьем еще окне горит лампада.

Чья будет нам всегда открыта дверь.

И чья подруга будет только рада

Практически последним чудакам,

Бредущим робко по путям астральным,

Все, что имели, отдали стихам.

Да и еще таким, немагистральным.

Особым. Тонким. Тем, что, не забудь,

Губами передали, тихо спели.

Там, говорят, какой-то Млечный