Душа-cоловей - Вероника Аркадьевна Долина

Старинный друг ты мой,

Какого нет давно,

И летом и зимой

Тебя, мой Сирано,

Ищу не отыщу.

Да и надежды нет.

И берегу свечу,

И экономлю свет.

Тихонько лопочу

На древнем языке,

А все ж не отпущу,

Держу его в руке.

Где запад, где восток,

Чтоб всяк умел читать.

Вперед лети, листок,

Как ты умел летать,

Чтоб на мгновенье лишь

Дышать не перестал.

Но наступила тишь

И проступил ростан.

В деле спуска на́ воду кораблей

Равных ему не было, говорю.

А происходил ли от королей –

Мы узнали не по календарю.

В деле тонкой сборки зеленых книг,

Где огонь изгнания полыхал,

Был он сам и мастер, и ученик.

И в любом цеху всяк о нем слыхал.

В деле же печали с родной душой

Мог он говорить и без языка.

Часовой был мастер в Москве большой,

А другого, вижу я, нет пока.

Под здешним мандариновым дождем

Я не дождусь плаща или пощады.

Пожалуйста, пойдем-пойдем-пойдем

Вдоль гибкой подмосковной эстакады,

Построенной почти что на плаву,

Вблизи тех дюн, где мы лежим на пляже.

Там романист бы написал главу,

А сценарист – и весь сценарий даже.

Что это за забытый виадук,

Подвешенный за косточки под флагом…

Веди меня туда скорей, а вдруг

Есть дом за этим лесом и оврагом.

Там дождик будет добр и невелик

Мы, сбрызнуты, идем, почти согреты.

И ветер сможет тихо шевелить

На нас цветные чешские береты.

Все в мире мною недовольны.

Еще поплачете за мной –

Когда мои концерты сольны

Сквозь мои слезы малосольны

Пройдут – как дождики стеной.

Да, песнопения иные

Везде звучат. Они земные.

Там инструменты все просты.

А мои песенки пригодны

Для тех кому не чужеродны

Местоименья – я и ты.

Иди сюда, мой недовольный.

Поплачь под голос малахольный.

Да под гитарку на шесть струн.

Да вспомни, дурачок, при этом,

Что ты же тоже был поэтом.

Да как и был – остался юн.

Напелась, насмотрелась сгоряча

Стихов своих и прочих сновидений.

Еще и разгорелась, как свеча,

И разогрелась вся среди радений.

Пол подо мной потрескивал весьма.

И небеса клубились, подступая.

Когда б не эта певчая зима –

Куда б девалась боль моя тупая.

Ее ведь только так уговоришь.

Она с размаху бьет и не жалеет.

Пожалуй, так до углей и сгоришь.

А рукопись, быть может, уцелеет.

Пусть утро будет протяженным,

Растянутым на два часа,

Когда к словам ночным сожженным

Придут земные голоса.

Когда глубокие сосуды

В узлы сплетаются во мне,

А вздохи странной амплитуды

Слетаются в том позднем сне,

Ты сдерживаешь ход событий.

Не грузишь. Утренний пейзаж

Оглядываешь без открытий.

Но этот час себе отдашь,

Такой, между землей и небом.

Такой, между зимой и летом.

Такой, колеблемый, как нить,

Чтобы волшебное приснить.

Что тут у вас сегодня за мороз…

Вот я, к примеру, отставной матрос,

Сошла на землю-то обетованну,

Рассчитывая, в общем-то, на ванну,

На сауну, и пляж, и нежный душ

Для наших хрупких тел, мятежных душ.

Где пестрых птиц заморское гнездовье,

Колибри и удодов поголовье?

Где дикобразы, ящеры грузны,

Бараны невозможной крутизны?

Где ваши все сады тут подвесные?

Где улочки ажурные, сквозные?

Земля обетованная, ты что?

Смотрю, все в куртках, даже и в пальто.

И в капюшонах, словно Копенгаген.

Или другой Стокгольм тут людям даден.

Немедленно верните синеву.

Не то я вообще рвану в Москву.

Без солнечных могучих батарей –

На что способен ты, скажи, мой друг?

Не хочется с ним расставаться

На шумном морском берегу.

Но долго нельзя оставаться,

Там быть, где я быть не могу.

А хочется лампу наладить

В карманном своем фонаре.

И гладить, и гладить, и гладить –

Фа-до, фа-ми-ля, си-ля-ре.

Включу мой фонарик-жужжалку,

Упрямую ручку нажму.

Он светит неровно и жалко,

Но это же не потому,

Что пальцы мои слабоваты,

Девчоночьи руки малы.

А сами лучи виноваты,

Что так сиротливо светлы.

Нельзя же дышать подземельной,

Последней надеждой на свет

Под жимолостью, под омелой –

Которых, возможно, и нет.

Придется еще расставаться,

И музыка будет горька.

Там вечно нельзя оставаться,

Где руку не гладит рука.